Без гнева и пристрастия - Юрий Евгеньевич Яровой

— Не уеду, не уеду… Честное октябренское!

— Сашка! — раздался из кухни грозный окрик Маши. — Опоздаем!

— Дуй! — приказал я, и Сашка мгновенно испарился, одарив меня на прощание зареванным взглядом. М-да… Дела.

Я дождался, когда за ними захлопнется дверь, встал и прошел на кухню. На столе, как и предполагал, лежала пачка моих, оставленных вчера, денег и записка: «Ты не квартирант. Я тебе комнату не сдала, а отдала. Мне нужен твой паспорт для прописки. Галочкин тоже. О Галочке я Сашке рассказала. Маша». Ну и!.. Я изорвал записку в клочья, выбросил в ведро, деньги положил в шкафчик для посуды и отправился в ванную — приводить свою заспанную, а вернее недоспанную, физиономию в человеческий вид. А через полчаса, остановив на вокзальном шоссе попутную машину, уже ехал на рудник. В горняцкий поселок.

Горняцкий поселок — двести домов. Три длинные улицы вдоль старого карьера. Я попросил шофера остановить машину в начале первой улицы и вылез из кабины, держа в одной руке толстый портфель, а во второй — сумку с бутылками и банками. До чего мне надоела эта сумка — руку оторвал!

Огляделся. Вчерашняя метель покрыла и поселок, и лес вдали, и здания рудника за карьером нарядным чистым снегом. Снег искрился на солнце, слепил глаза, и я напрасно, до рези в глазах, осматривал улицы и дома, пытаясь по каким-нибудь внешним признакам определить нужный дом. Бесполезно. Все дома добротные, на уральский манер — с крытыми дворами, с банями «на задах», с высокими шестами телевизионных антенн… М-да, списывать со счетов такой богатый, такой добротный поселок — это тебе не фунт изюму. Прав Степанов: корни горняцкие в эту землю вросли крепко.

Пришлось стучать и нудно, длинно и путанно выяснять, где же живет мой приятель Архимед. А когда нашел нужный дом — обругал себя за тупость: хоромы плотник Трегубов отгрохал себе воистину боярские — нашел бы и без подсказки. Был бы вот только хозяин дома…

Оказалось, что дома даже оба хозяина — и старый, и молодой.

Архимед, увидев меня с высокого крыльца, засуетился, бросился в сенцы, выскочил снова.

— Проходите, проходите…

Прошел.

— Незваный гость хуже татарина, а? — спросил я Архимеда. — Почему дома сидишь?

— Да вот, — виновато постучал он себя пальцем по горлу — выразительно так постучал, я даже опешил от такой откровенности: ну и ну!

— А прогул не запишут?

— Так я же на бюллетене! — начал оправдываться Архимед. — На вашей аварии и прихватил ангину…

— Ах, ангина!

Я разделся, разулся — Архимед услужливо подсунул тапочки из овчины — и, захватив портфель, прошел в горницу. Ничего живут Трегубовы, ничего: ковер во всю стену, два ружья на ковре, горка из красного дерева да мебель недешевая…

— Вам кого — меня или батю? — спросил Архимед с любопытством.

— Да, пожалуй, обоих.

— Значит, по фабрике, — сообразил он. — Сейчас крикну деда.

Никифор Павлинович появился из спальни без вызова — сухой, жилистый и важный. Маленькие, глубоко сидящие глазки Никифора Павлиновича сверлили меня с недоумением, но без вражды и подозрительности. Поздоровался степенно, с достоинством и сказал:

— Ну, ну… Из прокуратуры, значит? Важный гость, важный… По гостю и стол полагается? Или вам не положено за столом беседовать?

— Не положено, Никифор Павлинович.

— Допрашивать, стало быть, хочешь? Меня али сына? Я вроде не проштрафился, а Иван — тот могет. Молодым доверяй, да оглядывайся. Чего стоишь? — прикрикнул Трегубов на сына. — Живо на стол полоскательное!

Я вытащил из портфеля бумаги: договоры с отрядом «Буревестник», студенческие ведомости на «чужие» деньги, протокол допроса Рутько, коллективное заявление студентов. Трегубов на мои приготовления посматривал с интересом.

— Ишь, — сказал он с ухмылкой, — бумажная, выходит, у тебя работа?

— Ага, — откликнулся я. — Вот и хочу с вашей помощью разобраться в этих бумагах.

— А я всю жизнь с топором дело имел, — тотчас ввернул Трегубов. — Какая тебе от меня бумажная помощь?

Младший Трегубов тем временем на свободной от бумаг части стола расставлял фужеры и стакашки с золотыми ободочками. Потом откуда-то из-за спины выудил графинчик с янтарно-красной жидкостью и кувшин с квасом.

— Вот, Иван где-то вычитал, — не дождавшись от меня ответа, продолжал Никифор Павлинович, — французы заместо воды целый день пьют, значит, вино. Ну а мы чем хуже французов? Что у нас, ягоды нет? Есть ягода… — Он разлил по стакашкам янтарно-красную жидкость. — Может, чуть покрепче французского вина, однако и морозы у нас покрепче… Чего отодвигаешь? Брезгуешь?

— Почему брезгую? Я ведь на работе.

— Ну так квасу попробуй.

Я, чтоб не обижать хозяина, налил в фужер квасу. Отпил и… Вот это квас! Глаза на лоб лезут!

Трегубовы — старый довольно громко, а молодой, смущенно, подхихикивая, рассмеялись.

— Хороша чичига? — сказал Никифор Павлинович.

— Бражка, что ли? — отдышался я.

— Ну! — пренебрежительно махнул рукой старый Трегубов. — Еще не хватало переводить сахар… Ягода! Облепиха.

— Какая там облепиха! — возмутился я. — Так дерет горло!..

— Так это ж от горла и есть, — пояснил Никифор Павлинович. — Это ж Иван себе лекарство выставил. А нам с тобой — малинку. А ты малинку, выходит, брезгуешь.

Кое-как я отделался от дальнейшей дегустации. Так надегустируешься, пожалуй, тут, что и домой дорогу не найдешь — не то что в Шайтанку!

— Сколько ж вы, Никифор Павлинович, отработали на строительстве фабрики красок? — спросил я старого Трегубова, дождавшись, когда он поставит стакашек на стол.

— А кто ж его знает, — с философской щедростью ответил Трегубов. — Сколько надо было, столько и робили. Для себя ж робили — не на чужого дядю.

— Студенты вроде вели счет, — вмешался Иван. — Слышал как-то.

— Верно, вели, — подтвердил я. — И даже деньги вам за ваш труд отчисляли. Было такое — получали деньги?

— Да ты что? — даже обиделся Никифор Павлинович. — Мы ж на субботниках робили.