Без гнева и пристрастия - Юрий Евгеньевич Яровой

Зайцев, ваш старый знакомый. Сижу вот в Шайтанке, курю махорку и вспоминаю ваши «Ту-104». Знаете, такое ощущение, когда я курил вашу реактивную сигарету… Словно в невесомости. А тут набьешь махорки в газету, дымит, трещит — словно испорченное радио…» — «Это все, что вы мне хотели сказать?» — «А что еще, Вера Петровна? Вы же все знаете…» — «Знаю. Я знаю, что у вас отличная память, а поэтому не напоминаю, что допрос Пузанева я вам разрешила не раньше, чем через две недели». — «А Коваленковой, Вера Петровна?» — «О Коваленковой вообще забудьте!» — «То есть как это забудьте, когда она старший бухгалтер рудника. Побойтесь бога, Вера Петровна!» — «Это вы побойтесь бога, Зайцев! Оставьте эту несчастную женщину в покое! У нее тяжелое сотрясение мозга, а вы…» Пришлось извиняться. А за что? Тигрица… Так трясется над своими больными, как будто я бандит какой-то. А мне всего-то нужно уточнить пару деталей. Один, ну два, ну три, может, вопроса. Да каких там вопроса! Вопросики…

Но даже и без этих «вопросиков» я уже кое в чем разобрался. Разобрался настолько, что пришла пора вспомнить «совет» мудрейшего Андрея Всеволодовича о 127-й[20]. И, обложившись со всех сторон протоколами, записями, сметами, статьями из газет (вот когда архив гражданина Комкова превратился наконец в те самые вещественные доказательства, ради которых он и собирался! Только, увы, не в доказательство алиби, как хотел главный инженер рудника), всю ночь напролет писал представление «дела вышестоящему прокурору с письменным изложением своих возражений». Объемный труд получился — ничего не скажешь. Славно потрудился, следователь Зайцев, славно…

В Верхнюю Губу я вернулся точно в срок, определенный Верой Петровной, — за два дня до окончания командировки. Эти два дня мне нужны были для организации… то есть подготовки «очной ставки» капитана ГАИ с главным инженером рудника Артемом Владимировичем Комковым. Конечно, ни о какой очной ставке и вообще о допросах по делу о «дорожном происшествии на вокзальном шоссе» нечего было и думать: дело закончено, передано в суд, а ответ на мое «представление прокурору области» придет, конечно, не скоро. Пока «представление» осмыслят в отделе по надзору за уголовными делами, пока доложат о нем прокурору области… Так что, товарищ Зайцев, максимум, на что ты можешь рассчитывать в этой ситуации, — небольшой «разговорчик» со всеми причастными к «дорожному происшествию». И вся надежда у тебя, товарищ Зайцев, на «талан» капитана ГАИ…

Маша по случаю моего благополучного возвращения из Шайтанки устроила, пир. На первое — борщ по-флотски, на второе — пельмени по-уральски (с капустой, свининой и редькой), на третье — компот по-губински (из клюквы, значит), а вдобавок Маша совсем уж расщедрилась: болгарская «Плиска»!

Я сибаритствовал. Заслужил, господа присяжные, ей-богу, заслужил! Даже не постеснялся Сашке поставить три мата подряд. Вот, знай наших, Сашок! А потом, нащелкав положенные за маты щелбаны по стриженному под полубокс Сашкиному затылку — мужественный парень, ни слезинки — я стал рассказывать Маше про Шайтанку. Про чудака участкового, который считает своим обязательным служебным долгом присутствовать на всех свадьбах, крестинах и прочих семейных торжествах шайтанцев, про Варьку Середкину, которая, по моим наблюдениям, сама на бухгалтера леспромхоза, несмотря на то что он «семиженный бугай», виды имеет… А потом как-то незаметно, сам для себя причем незаметно, переключился на рудничные дела.

— Представь себе, Маша, долговязого — в техникуме в баскетбол играл — парня на нашем губинском «бродвее». Идет с чемоданчиком — все богатство в нем, посматривает с высоты своих ста девяноста двух сантиметров на окружающий пейзаж со снисходительной улыбкой, чуть больше, чем требует тактичность, задерживает взгляд на хорошеньких женщинах, а он умел отличать хорошеньких от удовлетворительных, идет, мурлычет под нос модную песенку… И вдруг видит: сидит на скамье девчушка. Глаза синие, круглые, изумленные… Белое платьице, бантик в волосах красный, туфельки бежевые…

Сел рядом, закурил. А сам чувствует, что улыбается. И не хочет, а улыбается. «Чему вы улыбаетесь?» — спрашивает, потупившись, Тасенька. «Да вот, смотрю на тебя… Ты не из андерсеновской сказки случайно?..»

А потом они бродили по городу — Тасенька знакомила с ним своего нового друга. Вечером пришли домой к Тасеньке, и Тасенька сказала отцу: «Это Артем. Он закончил техникум, будет работать на заводе. Но ему негде жить. Мы ему сдадим комнату?»

— Хм… — сказала Маша — она сидела на диване-кровати, опершись локтем левой руки на спинку и удобно устроив голову на ладони. А я сидел на том же диване-кровати, только на другом конце. — Хм, — повторила Маша, улыбаясь и поглядывая то на меня, то на комковские бумаги, которые я из портфеля вывалил на стол. — Это ты все из этих бумаг узнал?

— А что?

— Кажется, я этого парня встречала, — сказала Маша.

— Вполне возможно. Заметная личность. Колоритная, как сказал один юный циник медик. Он любил иногда прошвырнуться по городу, посматривая на всех слегка свысока и слегка иронически. Точно так же — слегка свысока и слегка иронически — он держался и с родителями Тасеньки. «Капитолина Петровна, — говорил он матери Тасеньки, — репчатый лук лучше не вязать в косы, а подвешивать в старых капроновых чулках». — «Откуда ты знаешь? — удивлялась Капитолина Петровна. — Мать так делает?» — «Прочел в журнале «Наука и жизнь». — «Тьфу, чтоб тебя!» — сердилась Капитолина Петровна, однако шла рыться в комоде, находила старые чулки и делала так, как советовал квартирант.

Или — Тимофею Игнатьичу, отцу Тасеньки: «Пока еще никто не определил коэффициент использования человека как лошадиной силы. Ну, не в прямом, разумеется, смысле слова — зачем на человеке возить дрова? А, так сказать, в фигуральном, в смысле возможностей. Восьмичасовой рабочий день? Чепуха! Четырнадцать часов — это уже ближе к истине. Человеческий организм, батя, устроен так, что все время — для отдыха, для отдыха! — требует смены нагрузки…»

И говорил он это все в тот момент, когда только что отмывшийся от пыли и солярки Тимофей Игнатьич, плотно пообедавший, сидел, расслабившись, повесив голову, и устало думал о том, как бы это ему урвать часик тишины и поспать после восьми часов рева дизеля. Но выслушивал малопонятный монолог квартиранта, вздыхал и шел в огород — окучивать картошку. «Прав, прав, Артем, — бормотал он, берясь за тяпку. — Перестоит картошка, вон какой иван-чай выбухал».

Или — Тасеньке, часами по вечерам, безмолвно и тихо сидевшей у него в комнате с книгой, которую она не столько читала, сколько перелистывала: «В кино,