Без гнева и пристрастия - Юрий Евгеньевич Яровой

Вениаминович: нас с тобой посадят в любом случае — четыре тысячи нас с тобой не спасут никак. А десять тысяч — это уже восьмая часть долга. Сейчас мы с тобой потихоньку спустимся по лестнице, потихоньку пройдемся по вестибюлю…»

Посыльный из управления нагнал их уже у гардероба.

«Вас просит вернуться Василий Михайлович», — запыхавшись сказал он.

«А кто это, извините, Василий Михайлович?» — поинтересовался Комков.

«Начальник управления».

«А-а! Тогда надо вернуться».

Они вернулись, поторчали еще минут пятнадцать у двери начальника управления, были приглашены и… через полчаса вышли из кабинета, имея «в кармане» десять тысяч рублей.

— Девять тысяч восемьсот семнадцать! — перебил меня Степанов.

— Правильно. Округлять такие суммы рискованно, — согласился я.

— Что было дальше, Вениамин Вениаминович? Вы сразу разъехались?

— А студенты? — напомнил Степанов. — Я ведь сам ездил в штаб!

— Да, да. Действительно… — Я порылся в бумагах, нашел нужную. — Да, правильно. Но в областном штабе студенческих строительных отрядов вас, Вениамин Вениаминович, ждал новый удар. Во-первых, вы выяснили, что договор можно заключать лишь на строительство объектов, сметная стоимость которых должна быть не ниже пятидесяти тысяч рублей. А у вас от ссуды Верхнегубинского госбанка к тому времени осталось уже меньше половины… То есть…

— Тридцать семь тысяч, — подсказал Степанов. — Ну, нулевой цикл, печи, аппаратура, кирпич…

— Понятно. Во-вторых, исходя из условий договора, студентам за их труд нужно выплатить не десять тысяч, как рассчитывали руководители рудника, а одну треть от стоимости строительства. То есть шестнадцать тысяч пятьсот… Так, Пузанев?

— В первый сезон мы получили восемнадцать тысяч шестьсот семнадцать рублей, — без запинки ответил командир отряда. — Из них мы…

— Правильно, — перебил я его, заглянув в свои записи. — Мы к этой цифре еще вернемся, а сейчас продолжим наше заочное знакомство с Артемом Владимировичем Комковым… — Где же показания Степанова? Ага… — Потерпев фиаско в штабе строительных отрядов, расстроенные руководители… Впрочем, будем точны: расстроен был лишь начальник рудника. Что же касается главного инженера… Когда вы с ним познакомились, Пузанев?

— Мы вместе учились в техникуме.

— То есть знакомы были четыре года как минимум, до того момента, как главный инженер Комков появился в общежитии политехнического института, — с удовольствием констатировал я свои выводы по протоколу допроса комиссара отряда Рутько. А вот и сам протокол… — И, следовательно, все переговоры в штабе строительных отрядов были на самом деле хорошо разыгранным фарсом. Ибо Комкову были отлично известны и устав, и условия работы студенческих стройотрядов. Сколько раз Комков был бойцом строительного отряда в техникуме?

— Два, — без запинки ответил Пузанев.

— Для чего же ему тогда понадобилось разыгрывать комедию в штабе студенческих отрядов?

— Не знаю, — непроизвольно пожал плечами Пузанев и поморщился. Наверное, от боли. — Артем вообще был человеком со странностями. Не знаю даже, почему так… Он был лучшим студентом у нас на курсе, поэтому мог сразу после окончания техникума поступать по своей специальности в институт. Я, например, так и сделал. А Артем говорит: «Жизнь слишком коротка, чтобы лучшую ее часть тратить на получение диплома инженера. Жизнь — это работа. За пять лет, которые ты, Олег, потратишь на институт, я уже буду в худшем случае старшим инженером…» Он всегда говорил несколько с апломбом. Мы над ним посмеивались, но его это не трогало. «Чирикайте, воробьи, чирикайте», — отмахивался он. И вдруг узнаю, что Комков — главный инженер рудника.

— Удивился?

— Да нет, знаете, не удивился. Логично. Не хочу сказать, что Артем был карьеристом. Нет. Вот если бы я вдруг так быстро стал главным инженером — это да. Это карьера. А для Артема такой высокий пост… Естественно как-то.

— Не потому ли, что сам он к своему высокому посту относился несколько иронически?

Пузанев опять пожал плечами. И опять поморщился. Болят еще переломы у парня, болят.

— Знаете, — продолжал Пузанев, — я как-то задался вопросом: а почему у него, у Артема, так легко получается? Захотел — стал главным инженером рудника. Захотел — за четыре года закончил заочный факультет политехнического… Он в этом году вместе со мной должен был защищать диплом инженера. И дипломный проект у него уже был готов: «Верхнегубинский горно-химический комбинат». Да такой проект на «отлично» прошел бы без всякой защиты. Понимаете, это надо обладать особым нахальством — утверждать, что тебе такое под силу — построить горно-химический комбинат! А Артем верил, он, знаете, не мог даже допустить мысли, что это нереально, что есть все же предел твоим возможностям… Да ведь очень многое от тебя и не зависит! И вот я пришел к выводу: Артем этой верой в себя, в свои неограниченные возможности умел заражать других. Вы знаете, есть такие, очень редко встречающиеся люди, которые никогда не испытывают боли: коли его, режь — даже не поморщится. А вот Артем, по-моему, совершенно был лишен способности сомневаться. Знаете, он даже ошибки как-то умел оборачивать себе на пользу. Вот вы говорите, Артем в областном штабе разыграл комедию. А мне кажется, что никакой комедии не было. Я думаю, что если бы Вениамин Вениаминович поймал его на этом фарсе, то Артем совершенно искренне бы удивился: «Ну и что? Должен же ты знать, что это такое — студенческие строительные отряды. Мне бы ты мог и не поверить, а теперь — сам знаешь». И он опять был бы по-своему прав! Я вообще убежден, что он никого и никогда не обманывал. А если уж так получалось, что вроде обман, то это происходило потому, что таков, по представлению Артема, был наиболее быстрый путь достижения цели. Он всегда страшно дорожил временем, потому что у него впереди всегда была перспектива… Извините, я не много говорю? Мне кажется, что вы хотите понять, почему Артем так делал, а не иначе…

— Все верно. Продолжайте, — сказал я, испытывая, однако, некоторую неловкость: вот уж никак не ожидал, что Пузанев станет защищать Комкова! Судя по рассказам студентов, командир отряда относился к Комкову весьма недоверчиво… И вдруг — такой панегирик!

— Да я, собственно, кончил, — сказал Пузанев. — Если бы не эта авария… Никак не укладывается в голове. Да просто не верится — так все глупо получилось… — Пузанев