Без гнева и пристрастия - Юрий Евгеньевич Яровой

Тасенька, — вещь удивительная и непонятная — люди ходят не отдыхать, а страдать. Страдают от того, что фильм грустный, страдают от того, что любовь в фильме незадачливая, страдают даже на кинокомедиях — от того, что смеяться не над чем. А зачем страдать нам, Тасенька? Дай я тебя лучше поцелую, и это нам с тобой заменит сразу два кино».

Тасенька при этих словах пугливо оборачивалась на дверь в горницу: «Тише! Мама!..»

А мама все знала. «Что, Тима, зять-то у нас, кажись, уже объявился? — говорила она мужу. — Таська глаза на нем уж потеряла — Артем, твердит, да Артем. А ты как думаешь, отец? Парень вроде работящий, и на заводе работает, и в техникуме тоже…» — «Пусть Таська сначала десятый класс закончит, — ронял Тимофей Игнатьич. — Молоко еще на губах, а уже замуж…»

Но по ворчливому тону мужа Капитолина Петровна понимала, что он ничего не имеет против, даже рад, поскольку так работать, сразу в двух местах, от зари до зари — это тоже такая редкость, как сухое в Губе лето. И когда взволнованная, сияющая Тасенька в день своего восемнадцатилетия объявила о том, что Артем сделал ей официальное предложение, родители согласились на замужество младшей дочери с легким сердцем: «Будь, дочка, счастлива».

А спустя неделю между будущим зятем и будущей тещей произошла первая ссора…

— Зятья с тещами всегда в ссоре, — улыбнулась Маша, заметив, что я потянулся за сигаретами. — Вот и мама не хочет жить со мной. Говорит: «Ты еще, Машка, молодая, выйдешь замуж, а зять-то меня и не признает. Живи уж одна!»

— Хм… — поперхнулся я дымом. — Так и говорит?

— Так и говорит, — обрадованно подтвердила Маша. — «Вот если б зять, — говорит, — попался добрый, ласковый, чтоб Сашку любил, тогда я бы, может, и стала жить с тобой. А пока ты замуж не выйдешь, и не проси — не перееду».

— Вот как? А я думал, что она не хочет сюда переезжать из-за асфальта.

— А ты сам с ней поговори, — заторопилась Маша, от волнения начиная глотать окончания слов. — Она тебя любит, она тебе все расскажет. Знаешь, как она о тебе говорит? «У твоего…» — Маша запнулась, покраснела, отвернулась зачем-то, наконец нашла нужное слово и продолжала уже без прежнего задора: — «У твоего, — говорит, — постояльца бабье сердце…» Тут Маша прыснула в ладони, а я ошеломленно ткнул сигаретой вместо пепельницы в собственный галстук, брошенный на стол.

— Но ты не обижайся, — подавив смешок, заторопилась опять Маша. — Она у меня добрая, это она так, не со зла, а от добра к тебе. Больно уж Сашку любит…

— Да нет, что там! — выругал я себя за растяпистость — прожег-таки галстук! — Знаю, что она добрая, и все такое… Пусть переезжает и живет, а я Сашку тоже люблю — славный парень, правда славный.

Маша вздохнула — протяжно так, по-бабьи. Покачала головой, не то соглашаясь со мной, не то удивляясь моей наивности или тупости, и сказала:

— А почему они поссорились? Ну, этот Артем с тещей?

— А-а… Банальная история, Маша. В техникуме у Комкова завелась подружка — на сегодняшний день, так сказать. Капитолина Петровна хоть и не из болтливых, но все равно рассказала соседкам о помолвке дочери — как не похвастать? Такой завидный, такой трудолюбивый, такой умный зять… А соседки ей и давай нашептывать: ты, мол, Капитолина, с этим зятем поосторожнее, у него таких тещ, как ты, пруд пруди. И намекнули на техникумовскую учительшу.

Расстроенная и обозленная Капитолина Петровна — врут ведь бабы! — дождалась вечера, отозвала Артема в огород и, естественно, стала пытать: что это, мол, у тебя там с техникумовской учительшей?

— Ну и что? — спросила Маша заинтересованно. — Правда оказалась? Не врали бабы? Что он теще сказал?

— Ну, Маша, точно я не знаю…

— Как не знаешь? Разве ты с ним не знаком? С Артемом?

— Откуда ж, Маша, я с ним знаком, если познакомился с ним в морге?

— Как? — ахнула, даже руками всплеснула Маша. — Так это он и есть? Тот самый, которого убили на шоссе?

— Тот самый, Маша.

Маша недоверчиво покачала головой:

— А ты о нем так говоришь… Тебе Тасенька о нем рассказывала?

— Немного Тася, а больше — вот это, — показал я на бумаги, — Педантичный был человек: во всем любил точность, ясность… К сожалению, ясность понимал весьма своеобразно.

— И что, в бумагах ты нашел даже про это… Про тещу?

— Ты хочешь узнать, что он ей сказал на огороде? Может, и не в огороде, а в горнице или даже в своей комнате, куда пришла выяснять отношения расстроенная Капитолина Петровна… И что он ей сказал точно — я тоже не знаю. Но вот что ей мог сказать, вернее — что должен был сказать, — это я знаю. «Помилуйте, Капитолина Петровна, о чем вы? Тасенька — это валюта, это мой неразменный золотой фонд. Неужели вы, Капитолина Петровна, считаете меня таким идиотом, что я сам себе способен устроить инфляцию?» — «Я тебя не о Тасеньке спрашиваю, а об учительше!» — закричала Капитолина Петровна. — «Ах, об учительнице… Ну что вы, Капитолина Петровна, — это мой товарищ. Такой же одинокий товарищ, как и я сам». — «Это ты-то одинокий?» — «Ну, естественно, в биологическом смысле слова. А Тасенька — неприкосновенный запас, это на всю жизнь…» — «А учительша, выходит, временная?» — «Я же вам объяснил: как только Тасенька станет моей женой… Неужели вы хотите, чтобы ваш зять стал извращенцем? Все, что естественно, Капитолина Петровна, — то естественно…» — «Никогда Тасенька не будет твоей женой!» — «Ну, зачем же так, Капитолина Петровна. По конституции вы, разумеется, имеете право голоса. Пожалуйста — голосуйте за депутатов, за судей, народных заседателей. А за меня, за мою жизнь я вас голосовать не приглашаю. Я уж как-нибудь сам, без голосования, назначу себя и судьей, и депутатом…» — «А я, умник ты эдакий, не о тебе, не о твоей жизни пекусь, а о будущем своей дочери!» — «Извините, Капитолина Петровна, но ваша дочь уже вышла из того возраста, когда за нее должны решать родители. И поверьте, свой голос она отдаст мне, Капитолина Петровна…» — «Не бывать этому, ирод!» — «Зачем столько шума