Без гнева и пристрастия - Юрий Евгеньевич Яровой

— Значит, ни копейки не получали? Ни разу? Ни один из пенсионеров?

Старый Трегубов откинулся на спинку стула и сверлил меня маленькими злыми глазками.

— Ты мне брось эти фигли! — погрозил он пальцем. — Я получаю пенсию. Все! А если робил на стройке — так по сознательности. Надо — вот и робил. А ты мне тут копейки всякие, фигли-мигли, понимаешь!..

— Остынь, батя, — вмешался Иван. — Деньги вы действительно не получали, не положено вам, пенсионерам, получать сверх пенсии, но подарки-то от студентов были? Костюм у тебя откуда? А приемник? — повернулся он к комоду, на котором потрескивал «Сириус». — А банкет в клубе? Вот тебе и деньги.

Старый Трегубов, поняв, о чем идет речь — сына понять оказалось легче, чем меня, следователя, — быстро остыл. А остыв, опять потянулся за графинчиком.

— Ты погоди, батя, с малинкой, — задержал его руку у графинчика Иван. — Товарищу следователю нужно с тобой поговорить на свежую голову. А то ты сейчас так намалинишься…

Славный этот парень — Архимед. Быстро сообразил, что мне от них, Трегубовых, требуется. И через полчаса передо мной лежал длинный список — на семьдесят восемь человек. А Никифор Павлинович, увлекшись, продолжал размышлять и вспоминать:

— Ага, Антипов Петр, значит. Лодырь он, само собой, однако ж, помнится, в первый сезон, когда для охры корпус строили, — робил. Вот сколько дён робил… Иван! Ты ухлестывал тогда за Веркой Антиповой: сколько дён дом был без хозяина? Али вы на задах баловались?

Иван смущенно хихикал в кулак:

— Скажешь тоже, батя. Что я — считал?

— Ага, — опять загибал палец Никифор Павлинович. — Дедков Митрич — вот еще кто был у меня в бригаде, помню, первые-то дни. Хорош плотник, да вот помер быстро… Во! Не забудь, запиши: студенты Дедкову памятник из своих денег сообразили.

— Это я знаю. В бумагах об этом есть отметка. Двести семьдесят три рубля.

— А что? Это тоже деньги… — философски ронял Никифор Павлинович. — А что касаемо банкетов, так я думаю, рублей по пять на нос было потрачено. Выпивка, закуска опять же… Однако пойми правильно: не в выпивке дело-то! Собрали нас, стариков, честь по чести, рассадили за столами, речь Степанов держал… Уважили. Во как уважили! — поднял корявый палец старый Трегубов. — А деньги — что! Деньги нам государство платит. Не нужны нам ихние деньги. На кой леший?

Потом мы сверили список с сохранившимися в папках Комкова студенческими ведомостями — кое-кого вычеркнули, а кое-кого, наоборот, вписали, я разграфил новые, чистые листы бумаги, переписал уточненный список пенсионеров в эти чистые, разграфленные листы и подвинул их Никифору Павлиновичу. Он потребовал у сына очки, нацепил на нос и долго, сосредоточенно пыхтел изучая.

— Значит, чтоб каждый расписался… — подвел итог он своим размышлениям. — И чтоб каждый, значит, вписал свои подарки…

— И стоимость, — напомнил отцу Иван. — Товарищу следователю нужно подсчитать деньги — понял, батя?

— Понял, понял, чем мужик бабу донял! — передразнил Никифор Павлинович сына. — А откель я цену своему костюму знаю? Дареный и есть дареный… На рынок для цены понесу, что ль?

— Ну, где можно — там пусть укажут цену. А где нельзя — установим другим образом. Когда вы сможете закончить сбор данных? — спросил я рассерженного Трегубова.

— Дак тут работки о-ё-ё! — протянул тот насмешливо. — Не свою ль работенку решил на нас переложить?

— Я к вам и пришел за помощью. Кто ж лучше вас знает всех работавших на стройке пенсионеров?

— Ага, это мы знаем, — согласился старый Трегубов. — Ну, думаю, ежели с Иваном, пока он тут свою ангину полощет чичигой, так дён за десять управимся. Обойдем стариков.

— Ну вот и спасибо, — обрадовался я — семьдесят шесть человек! Да я бы сам за месяц не обошел бы их всех: каждому объясни зачем, у каждого выслушай его личное мнение обо всей этой истории со стихийной стройкой, у каждого, конечно, своя чичига…

— Но ты так и не попробовал малинки! — с угрозой в голосе напомнил старый Трегубов. — У французов, поди, так не отказался бы…

— Ладно, — махнул я рукой. — Давайте попробую.

— Ага, — обрадовался Никифор Павлинович. — Тогда, значит, за фабрику. Чтоб дымила на все сто. Столько мы в нее, проклятущую, вложили работенки!..

— А я предлагаю за память Артема, — сказал Иван, вставая. — Если б не он — разобрали б, батя, твой дом на дрова. Вот был главный так главный. На месте был. А может, и не совсем на месте, может, ему должность надо бы и повыше. Но голова был!.. Что надо.

— Ну нет, — запротестовал я. — Я тут у вас так намалинюсь с вашими кавказскими тостами… Только попробую.

— Ну, пробуй, пробуй, — с ехидной улыбочкой согласился старый Трегубов. — Все равно к нам вернешься.

Видит бог — правда. Вернусь. А пока мне надо поспешать, ибо сегодня Волошевский мне в Шайтанку позвонит уж точно. И поднимет тарарам на весь район: караул! Следователь пропал!

Архимед предложил мне свои услуги — поднести до автобуса сумку с бутылками и соками. И вообще — поговорить по душам. Однако я эти услуги решительно отвел: еще не хватало, чтобы он по моей вине ангину растянул до двух сроков!

Но какая же тяжелая эта сумка с соками! Добравшись до больницы, я с облегчением вручил сумку дежурной.

— Кстати, как он себя чувствует?

— А вон, посмотрите, — кивнула сестрина на длинный узкий листок, приколотый над ее столиком.

Я пробежал взглядом, нашел моего больного… «Темп. 37,6. Сост. удовл.». Ого! Выкарабкался, значит. Крепкий парень…

— А знаете, раз он чувствует себя хорошо, я, пожалуй, отнесу соки сам.

Накинул халат, поставил портфель под вешалку и прошел в длинный, застланный зеленым линолеумом коридор. Но не успел сделать по этому линолеуму и двух шагов, как сзади меня окликнули:

— Зайцев?

А может, и не меня, но голос такой знакомый… Обернулся. Конечно, меня. Вот уж не повезет — так обязательно в больнице встретишь главврача.