Без гнева и пристрастия - Юрий Евгеньевич Яровой

марш! В Шайтанку-хулиганку… А с каким темпераментом, с каким ораторским блеском развивал следователь Зайцев свою версию сто четвертой! «Какая блестящая фантазия, — иронически заметил Волошевский. — Есть повод подать рапорт… — «Сто двадцать седьмая[18], Андрей Всеволодович?» Но какую при этом состроил мину Андрей Всеволодович! Удавиться можно. Как же, скандал в «благородном семействе!» Следователь опротестовывает действия своих шефов! «Подумай, Валентин…» — «Подумаю…»

А что дальше? Утренний автобус на Шайтанку уже ушел, следующий будет в пять с минутами… Но приезжать в Шайтанку ночью?! Бр-р… Будешь бродить от избы к избе под лай собак… А все-таки интересно: откуда у Комкова в кармане такие свежие трамвайные билеты? Трамваи, как известно, в Верхней Губе не «ходють», до ближайшей трамвайной остановки нужно два часа ехать на скором поезде… Интересно девки пляшут, как говорил мой друг Телегин! Когда же это он ездил на этом самом скором поезде? Не Иван, конечно, а Комков… На поезде, на поезде, хотя в его распоряжении был отличный красный «Москвич». Ах, красный… Очень заметный? Могли бы заметить, могли… А так — приехал на вокзал, купил билет на одиннадцатичасовой поезд… А сейчас? Без тринадцати одиннадцать. Правда, поезд отходит в одиннадцать с минутами, но… Разве что на такси?

А ноги между тем несли меня по улице Ленина, несли к стеклянному, по последней моде возведенному гастроному, где я в последнее время частенько замечал такой знакомый желто-синий мотоцикл. Как вчера Миша сказал? «Сам месяц назад переехал по женскому делу?..» Вот-вот, сюда он по этому женскому делу и переехал — в стеклянный гастроном-аквариум.

Ноги меня не обманули: мотоцикл был на месте. Я нажал на сигнал, и мотоцикл взревел сипло и обиженно. Нажал снова, и на этот раз из гастронома выскочил младший лейтенант Нечитайло в белой каске с красной каймой.

— Су. . . — взревел он тоже сипло, но не обиженно, а гневно. Однако, увидев, что над его «вороным» издевается не мальчишка, а «сама власть», расплылся в широкой улыбке: — Товарищ следователь! Кого я вижу! Хиба следственным органам нужен Нечитайло!

И ровно через десять минут с секундами младший лейтенант Нечитайло, показав образец скоростного вождения мотоцикла на ледяной дороге и продув меня до печенок, осадил своего «вороного» у самого вокзала.

— Счастливого пути!

— Ты меня не видел! — крикнул я, махая рукой на прощание и едва ворочая замерзшим языком. — Я в Шайтанке!

— В Шайтанку на скором поезде? — изумился Миша, вытаращив глаза. — Так там же рельсов нэма!

Отогрелся я лишь в ресторане: два горячих чая с лимоном, да в нагрузку еще кое-чего… Отогрелся. И стал соображать. Улица Студенческая говорит сама за себя. Это понятно. Номер корпуса и номер комнаты — уточню в два счета. Но вот кого искать по этому адресу? Если Олега Пузанева, командира, то совершенно напрасно, ибо он сейчас «прописан» совсем по другому адресу. А вот если кого другого…

Я раскрыл портфель и вынул список бойцов строительного студенческого отряда, который работал на руднике, то бишь фабрике сухих красок, позапрошлым летом. Тридцать шесть душ вместе с командиром. Кого же искать по этому адресу? По логике вещей в комнате номер неизвестно какой корпуса не то шестого, не то восьмого должен жить или Пузанев, или… Или второе лицо в отряде. А второе лицо в отряде, как я успел установить с помощью начальника рудника, — комиссар. А комиссаром в отряде «Буревестник», по крайней мере в прошлом году, был гражданин Рутько Влиль Н. Коротко, но, к сожалению, не очень ясно. Однако, если учесть, что командир отряда «Буревестник» остался прежний, то почему должен меняться комиссар?

Но я не ошибся. В корпусе номер восемь (все-таки восемь!) по Студенческой 27 (все-таки 27!) действительно живет Рутько Влиль (вахтерша назвала его моим тезкой) по отчеству Николаевич. В комнате номер триста сорок два на третьем этаже.

Без особой надежды застать кого-нибудь: полтретьего — не то обед, не то лекции — я все же поднялся на третий этаж и нашел комнату «342». Постучал и, к своей радости, услышал:

— Толкай дверь, геморройник!

Я толкнул, открыл, вошел и, ослепленный светом из окна, спросил:

— А если бы я был девушка?

Молчание. Такое неприятное, тягостное молчание, когда по всем правилам должен быть лошадиный гогот. Но тут глаза привыкли к встречному свету, и я удивился еще больше: за квадратным столом и на кроватях сидели и полулежали человек пятнадцать. Ничего, вполне приличные парни — парикмахерскую, во всяком случае, посещают не реже одного раза в семестр. Но понять, что они тут делали таким скопом в маленькой четырехместной комнатке, было не просто. То есть, что они делали, я понял сразу — по бутылкам и бутербродам на столе. Но вот почему все такие кислые? Сессию завалили? Так ведь уже конец февраля — давно уже сессия прошла…

— Здравствуйте, ребята. Что это тут у вас? Поминки?

Оказалось, угадал. Но выяснилось это не сразу, а после того как я сказал, что приехал из Верхней Губы. Только тут парни оживились, приняли (кто полулежал на кроватях) более или менее вертикальное положение и забросали меня вопросами, из которых я живо сообразил, что им известно все (о дорожном происшествии на вокзальном шоссе) и что они действительно устроили «спонтанные», как выразился один из хозяев, поминки по главному инженеру рудника, «у которого голова стоила наших двадцати».

Налили и мне. Выпил. Дали бутерброд с колбасой. Съел. И стал рассказывать, как все произошло. По моему рассказу вышло, что взбешенный Сердюк, заметив красный «Москвич», просто-напросто таранил его. В отместку. В пьяном, разумеется, виде.

И тут поднялся галдеж.

— Сволочь! — кричал один из парней. — Я всегда твердил, что надо без посредников!

— Мало ему выписали! — кричал другой. — На кой хрен он нам вообще был нужен!

— Артем — честный мужик! — кричал третий. — Это Сердюк — жулик!

И так далее. А я слушал, кое-что запоминал, сопоставлял… Но вот кто-то из парней заметил мою задумчивую физиономию, рявкнул во всю глотку: «Заткнитесь, геморройники!» — и ткнул в меня пальцем:

— А кто вы такой?

Скрывать, кто я такой, теперь было не только бессмысленно,