Без гнева и пристрастия - Юрий Евгеньевич Яровой

только выиграл? Это вы хотели сказать? Тогда почему производство красок не было освоено нормальным, законным путем? Не верили в степановскую затею? Пусть рискнет, но собственной головой?

Расстались мы холодно. Правда, пожали друг другу руки, закурили на прощание даже из одного портсигара, но последний его вопрос — «И вы надеетесь доказать, что дух закона нарушили все же мы, а не вы?» — я оставил без ответа. Сделал вид, что не расслышал. Бестактно? На такое хамство с этим духом закона нужно отвечать не бестактностью, а… По-извозчичьи.

Ладно. Кое-что я все же выяснил. С одним свидетелем разобрался. Только дойдет ли дело до суда… То есть нужен ли будет суду такой высокоэрудированный свидетель, как главный экономист завода… Ну и!.. Кто следующий? Комков Артем Владимирович… Тоже Владимирович. «На мой век хватит великих дел, а за мелочь не стоит браться…» Да, фабрика красок — это, брат ситный, не мелочь. Миллиончик на поддержание реноме… Виноват, рентабельности. Что такое «Москвич» по сравнению с этим миллиончиком? Ерунда, мелочь! Четыре тысячи девятьсот пятьдесят рублей с копейками… А зарплату он, между прочим, получал всего сто шестьдесят рубликов в месяц. Если допустить такой фантастический сюжет, что все эти два года он питался святым духом, то и то… Три тысячи восемьсот сорок. Три четверти «Москвича». Занял? «Н-нет…» — ответила супруга. А она-то это должна знать точно.

В морг меня долго не пускали. Давил, давил на кнопку звонка… Потом сообразил, вернулся к больнице и выяснил, что в морге живых нет. Но патологоанатома мне все же нашли.

— Хоронить будете? — деловито осведомился патологоанатом, несколько самоуверенный — как все хирурги, несколько толстоват — как все эпикурейцы, и несколько развязный — как все юные циники.

— С чего вы взяли, что его должна хоронить прокуратура? — в полном недоумении воззрился я на него.

— Так судебный же труп… Тогда хоть разрешение на похороны дайте! Сколько ему у нас киснуть?

Да он ко всему прочему еще и бюрократ!

— Какое еще разрешение вам надо? — разозлился я. — Письменное? Это вы должны были дать письменное заключение нам, а не тянуть резину три дня!

— А что там писать… — слегка, самую малость, смутился патологоанатом. — Типичный случай. Посмотрите.

Он открыл дверь, включил свет, вторую дверь толкнул носком модного ботинка, снова включил свет…

— Вот, — подошел он к цинковому ящику, заполненному льдом, и откинул клеенку. — Грудную клетку я зашил.

— Меня интересует не грудная клетка, а его карманы, — перебил его я раздраженно — все он знает наперед! И зачем я пришел сюда и что мне нужно обязательно поглядеть на труп…

— А! — сказал патологоанатом несколько разочарованно. — Это можно. Рядом. — И подняв клеенку: — Какой, однако, римский профиль! Вы обратили внимание?

Я обратил. Лицо Комкова, отмытое от крови, было покойно и торжественно. Да, я его видел — живым видел, на Нагорной. Теперь отчетливо вспомнил: такое властное, жесткое лицо в таком молодом возрасте…

— Мой возраст, — прицокнул языком патологоанатом, — а уже главный инженер рудника, персональная ставка, личная машина… Это надо уметь так жить! Колоритная личность.

Насчет персональной ставки он загнул, а в остальном все правильно: жить Комков, видимо, умел. Как он там писал матери? «Жизнь покоряется только храбрым…»

Мы прошли в соседнюю комнату — что-то вроде ординаторской, и он открыл один из белых шкафчиков:

— Вот. А разве на месте милиция не осматривала?

— Осматривала.

— А-а…

Я обшарил все карманы: два трамвайных билета, носовой платок, шариковая ручка, три канцелярских скрепки… Все. Нет, не все. Из нагрудного кармана я извлек клочок затертой бумажки. Давно, видно, в кармашке — весь в лохмотьях. Но прочесть кое-что можно: «Студенч… 27, корп. 6…» Впрочем, может быть, и не «6», а «8». И не «27», а «24». Но не это важно. Если сопоставить их с трамвайными билетами… А ведь за последние два месяца, судя по табелю, главный инженер Комков никуда в командировку не ездил. И вообще, судя по рассказам Степанова, из Верхней Губы не выезжал. А билеты-то довольно свежие…

— Нашли что-нибудь интересное?

— Нет. Ерунда. Спасибо за помощь.

Я протянул руку. Но он, улыбаясь, спрятал руки за спину.

— Я прикасался к трупу, — сказал он.

— А! Это не беда…

Так что я скажу прокурору? «Опять фантазируете, Валентин Александрович? Так хорошо, отлично, можно сказать, провели следствие и сами перечеркиваете свой труд? О каком вы ложном пути говорите? Вот сейчас действительно становитесь на ложный путь. Надо идти от фактов, а не от фантазии. Ваша версия, конечно, очень любопытна, но в чем вы видите вновь открывшиеся обстоятельства, чтобы возвращать дело на доследование? Выкиньте, Валентин Александрович, ваши версии из головы и езжайте заниматься делом в Шайтанку…»

И все же я решил рискнуть.

В приемной за столиком напротив секретарши сидел Волошевский. Он любит иногда посидеть здесь, перекинуться словечком с посетителями… Демократия!

— Вот так да! — удивился он. — Уже из Шайтанки?

Я отмолчался. Постоял перед ним, соображая, с чего начать разговор с прокурором, и спросил:

— Можно к самому?

Волошевский развел руками, встал и прошел вслед за мной в кабинет прокурора.

— Здравствуйте, Виктор Михайлович, — поздоровался я с озадаченным Бурковым. — Я пришел просить вас отменить мне командировку в Шайтанку.

— Что так? — спросил прокурор удивленно — невыполнение приказа, господа присяжные!

— Я, Виктор Михайлович, неправильно квалифицировал состав преступления по дорожному происшествию.

— Почему неправильно? — еще больше удивился прокурор. — Я только что ознакомился с делом. Все правильно: двести одиннадцатая статья…

— Сто четвертая[16], Виктор Михайлович. Возможно, сто третья[17].

— Да ну! — услышал я сзади себя голос Волошевского. — Так уж и убийство?

X

Финал доклада — как «по священному писанию»: «Выкиньте, Валентин Александрович, все эти домыслы из головы и занимайтесь делом». Все. Точка. Кругом, шагом