Без гнева и пристрастия - Юрий Евгеньевич Яровой

но даже вредно. Я сказал, кто я такой, и парни мгновенно, все до единого, протрезвели.

— Значит, следователь? — задумчиво сказал парень с узенькими черными усиками и арамисовской — черный треугольничек — бородкой: тот самый, видно, кто так деликатно утихомирил всю эту в дым расстроенную компанию.

— А вы, значит, и есть комиссар отряда Рутько? — в свою очередь подтвердил догадку я.

Рутько провел ладонью по потному лбу и вытащил откуда-то из-под кровати гитару, сплошь залепленную красотками.

— Вы не торопитесь? — спросил он.

— Нет, пока не тороплюсь.

— Тогда мы споем. Можно?

— Пожалуйста.

Рутько настроил гитару, поискал на струнах нужный мотив…

— Артем очень любил эту песню, — сказал и запел вполголоса:

Клен ты, мой опавший, клен заледенелый, Что стоишь нагнувшись под метелью белой?

Ребята подхватили нестройно — каждый сам по себе, а вернее — про себя:

Или что увидел? Или что услышал? Словно за деревню погулять ты вышел…

— Обещали Артему спеть эту песню на свадьбе, — сказал Рутько, закончив последний куплет. — Не пришлось… Так что вас еще интересует? Все уж, по-моему, знаете.

— Хотелось бы, ребята, — расстегнул я свой портфель и достал из него комковские бумаги, — с вашей помощью разобраться вот в этой двойной бухгалтерии. В папках главного инженера рудника я обнаружил странную ведомость. Насколько понимаю, эту платежную ведомость в глаза не видел ни один бухгалтер.

Я пустил ведомость по кругу. Ведомость по рукам дошла до Рутько и вернулась назад.

— Я составлял, — сказал Рутько. — Вы же знаете, что я.

— Да, — согласился я. — Догадывался. У Пузанева другой почерк.

— Пузанев был против этих ведомостей! — выкрикнул кто-то сзади, и Рутько шикнул:

— Ша! Не тебя спрашивают.

— Так сколько же вы денег выплатили по этим липовым ведомостям?

— Почему липовым? — удивился, однако без особого правдоподобия, комиссар.

— А вы удерживали подоходный налог? И сдавали его в Госбанк?

Рутько скривил губы — усики изогнулись презрительно:

— А мы что, бухгалтеры?

— Вот именно. Какое вы вообще имели право платить зарплату пенсионерам? Вы что, нанимали их?

— А мы, по-вашему, должны были прикарманить их труд? Старики работали наравне с нами. Мы студенты, а не кулаки. Нам не нужны деньги, заработанные стариками.

— Да и не зарплата это! — опять выкрикнул кто-то из-за спины комиссара тонким голоском. — Это наша премия.

— Премия? А вы что, имеете право платить премии?

— Давайте разбираться по порядку, — предложил комиссар, засовывая гитару под кровать.

— Давайте, — охотно согласился я, вытаскивая из пачки бумаг копию их первого договора — на строительство цеха охры. — Начнем с этого документа?

Лишь вечером мы наконец разобрались во всех тонкостях студенческой «двойной бухгалтерии». Но во всех ли? У меня было такое чувство, что чем больше мы разбираемся, тем больше запутываемся. Но одно я все же понял твердо: строительный студенческий отряд — это коммуна, где все держится на честном слове. На честном отношении к труду, на честном отношении друг к другу, на честном отношении к отрядным деньгам. И никакими ревизиями их бухгалтерию проверить невозможно: все на доверии. Все на честности.

— Эх, ребята! Спустить бы вам штаны да выпороть примерно за вашу «двойную бухгалтерию». Как же вы не понимали, что нельзя этого делать! Это же, не прикидывайтесь только простачками-дурачками, никакая и не премия, и не подарки… Не имели вы права распоряжаться этими деньгами! Ведь правильно же рассудили: не ваши, не вашим трудом заработаны эти деньги…

— Вот мы их и вернули! — задорно выкрикнул кто-то из-за спины комиссара.

— А это кто там прячется? — под жиденький смех студентов отодвинул я Рутько в сторону. Отодвинул и… — Девушка?

— Это наша повариха, — объяснил комиссар. — А что касается вашего замечания о чужих деньгах… Объект-то наш! Мы по договору должны были построить весь цех сами — так было записано в договоре. А когда пришли пенсионеры… Что, гнать их? Мы все делали по уставу.

— Да-а… Ваш устав. Вот где мне ваш устав, — похлопал я себя по шее. — Наделали делов…

Еще часа два ушло на писанину. Протоколы получились огромными — все бланки, запасенные на Шайтанку, извел. Да еще заявление всем «гамузом» подписали: заверили, что действовали строго по уставу студенческих строительных отрядов и что все «чужие» деньги, все одиннадцать тысяч, которые причитались местным жителям за работу на субботниках, были выделены из отрядной кассы на подарки пенсионерам. На отрядных собраниях.

Уже прощаясь, еще раз подробно расспросили о состоянии здоровья своего командира, передали приветы и вручили хозяйственную сумку, набитую бутылками и банками.

— Это соки, — храбро заявила повариха. — Пусть пьет, ему это нужно. А на следующей неделе приедем к нему сами. Передадите?

— Передам, — усмехнулся я — как тут откажешься?

И вышел из общежития в девять.

Дул холодный, пронизывающий ветер, по тротуарам мело грязный снег, обрывки бумаг и еще какой-то мусор… Неуютно, неприятно в этот поздний час на городских улицах. Сколько я не был в Городе? Три года… Вечность. Все три года, выбираясь в отпуск, объезжал Город по обводному шоссе, на автобусе. Прямо в аэропорт. Глупо, разумеется. Разве самого себя объедешь? А трамвай все тот же — рижский. Рижская «пятерка»… Сколько же в моем распоряжении? Два часа с хвостиком. Сорок минут туда, сорок — обратно… Глупо? Конечно, глупо. Но как часто глупость оказывается гораздо умнее самых умных, самых обдуманных поступков. Может, и не умнее, но уж человечнее — точно. И уговорив себя таким образом, я сел в рижскую «пятерку».

Странно, но я не узнавал ни улицы, ни домов.