Без гнева и пристрастия - Юрий Евгеньевич Яровой

усмехнулся, покачал головой: — Дорогой, помню, у Артема несколько раз срывалось с языка… — Он посмотрел на меня: — Точно не помню… Ну, что-то в этом роде: «Черт бы побрал батю! Что ему надо? Все есть». Батей он называл отца Таси, — нашел взглядом командир отряда понурившуюся Тасеньку. — Как-то неожиданно срывалось у Артема это — про батю… И вот — такая встреча. Прямо мистика… — Помолчал. — Да-а… Если бы не случилось этого… Аварии… Он бы, конечно, построил такой горно-химический комбинат — у нас в этом нет никаких сомнений. Два цеха сухой краски уже есть, лакокрасочный цех он бы пустил в этом году, а там остались бы кирпичный завод и фабрика облицовочной плитки — я хорошо знаком с его проектом. Понимаете, верхнегубинские руды в этом отношении настоящий клад: у них очень богатая гамма красок от золотисто-желтого цвета до густо-оранжевого. А при обжиге они приобретают красно-коричневый насыщенный цвет. И когда в сырье столько кремния — тут из сырья можно делать что угодно: и цветной кирпич, и плитку, и керамику. …Удивительно, как раньше никто в Верхней Губе не догадался до Артема. Все видели только руду — плохую, причем, по сути дела, бросовую. А на деле это первоклассное сырье для красок и керамики. Перспектива, знаете, такая, что у нас некоторые выпускники пожелали сюда ехать работать. Такой масштаб, такой размах…

Пузанев неожиданно замолчал. Покосился на свою соседку, на Тасю, и замолчал. И я понял: не выдержала-таки. Закрыла лицо руками, а плечи вздрагивают, словно кто хлыстом по ним. Где-то Вера Петровна приготовила мне успокоительного. Не мне, разумеется…

— Выпейте, Тася.

Конечно, вспомнила, как ее Артем по вечерам в качестве отдыха открывал эти самые перспективы.

Тася, всхлипывая и изо всех сил удерживая себя, выпила микстуру и жалобно посмотрела на меня:

— Извините…

— Ничего, ничего. Бывает.

Я вернулся к бумагам.

— М-да… Итак, руководители рудника вернулись из штаба стройотрядов в гостиницу и между ними произошел довольно бурный обмен мнениями. А потом они стали считать. И выяснилось в результате подсчетов, что у них нет другого пути, как пустить под договор со студентами все имевшиеся к тому времени деньги: остаток от ссуды плюс доход от продажи красок. Но и в этом случае до требуемых пятидесяти тысяч у них не хватает… — я нашел свои расчеты, — три тысячи сто восемьдесят три рубля. Правильно, Вениамин Вениаминович?

— Что-то около этого, — подтвердил Степанов.

— И тогда Комков сказал: «Убедился, Вениамин Вениаминович, как это сложно — заполучить студенческий отряд? Студенческое движение — это дело высшей политики, не надо быть скупердяем, дорогой Вениамин Вениаминович. Что эти три тысячи, раз мы имеем на ходу кричную установку? Через два месяца мы будем иметь все четыре тысячи. Ну а нагрянет вдруг ревизия… Врежут нам с тобой по выговору за нарушение финансовой дисциплины. Что — не переживем? Победителей, Вениамин Вениаминович, не судят». Так?

— Так, — подтвердил Степанов.

— М-да… Тут Комков рассчитал все точно. Знал, не убедись начальник рудника лично в штабе, как непросто заполучить студентов на стройку, даже при всем наполеонизме, вряд ли рискнул бы заключать договор на сумму, которой не располагал. А так… Загнал Комков начальника рудника в угол этим самым штабом. Подписал Степанов фиктивный договор — куда деваться?

— Почему фиктивный? — нерешительно возмутился Степанов. — Все законно…

— Да, Комков вас убедил, что все законно. Почти законно. Чуть-чуть фикции — на какие-то там три тысячи «с хвостиком». Какая любимая поговорка была у вашего главного инженера, Вениамин Вениаминович?

— Что выгодно народу, то суду не подлежит, — быстро откликнулся Степанов.

— Да-а… Удобный тезис — ничего не скажешь. Были ли у вас, Пузанев, какие-нибудь трудности в штабе, когда вы с Комковым переоформляли договор?

— Да никаких. Просто переиграли объект — и все.

— Великая вещь — авторитет! Пустяковое, казалось бы, дело — прикинуться простачком-дилетантом в штабе студенческих отрядов: изумление, негодование, пафос, цинический пессимизм… Полчаса фарса, а какой результат! «Цени, Вениамин Вениаминович, талант своего главного: с кровью вырвал отряд — тридцать шесть душ! А какие работники! Звери. По двенадцать часов в день грозятся работать. Теперь твоя забота: поднимай на стройку старичков, цех нам с тобой надо закончить осенью — нет другого у нас с тобой выхода. И студентами нам с тобой в этом случае не обойтись. Поднимай, Вениамин Вениаминович, на коммунистические субботники поселок!» Кстати, Пузанев, а почему вы были против ведомостей учета труда пенсионеров?

— По-моему, этот учет должен был вести сам рудник.

— Ага. А Комков в ответ на это заявил: «Ты что, очумел? Они же бесплатно вкалывают! На кой им твои десятки, когда у них за приработки горсовет поснимает пенсии! Не смеши публику, командир, а если вам уж так хочется очистить свою комсомольскую совесть — учитывайте труд пенсионеров сами. Только для чего? Деньги-то по договору рудник все равно все до копейки должен будет выплатить студентам…» Так, Пузанев?

— Да. Но я все же поставил этот вопрос на отрядном собрании. И мы решили: учитывать каждый отработанный пенсионерами час, а оплату труда пенсионеров приравнять к своей собственной. В конце же сезона, когда станет ясно, сколько заработали, — сделать полный расчет и выделить из отрядной суммы ту часть, которая по ведомостям приходится на труд пенсионеров. Мы не хотели присваивать чужие деньги.

— Ага. А когда вы об этом решении поставили в известность Комкова, тот пожал плечами: «Каждый сходит с ума по-своему. Я о вашем решении ничего не знаю и знать не хочу». Как вы на это прореагировали, Пузанев?

— Я спросил его: «А как мы передадим деньги пенсионерам?»

— А Комков ответил: «К вашему отряду прикреплен шофер Сердюк. Он, правда, не пенсионер, но пенсионеры, насколько мне известно, ему доверяют полностью. Вот с ним вы и решайте все ваши проблемы». Так?

— Так, — подтвердил Пузанев.

— Именно поэтому вы и включили Сердюка в ведомость пенсионеров?

— Но ведь он тоже работал по вечерам!

— Да, конечно. Так сколько вы получили на руки, Пузанев? Восемнадцать тысяч шестьсот семнадцать рублей?

— Да. Но на самом деле мы заработали двенадцать тысяч девятьсот семнадцать. А остальные…