Без гнева и пристрастия - Юрий Евгеньевич Яровой

— Как начальство прикажет. Может, и до отъезда.

Маша встала, провела по лицу ладонями, словно разглаживая кожу, забросила назад распущенные волосы, глянула на меня мельком и вышла. Тотчас вернулась и положила передо мной ключ от квартиры.

— Не оставляй. А то Сашка куда-нибудь так запрячет, что и не найдешь.

И ушла, опять оглаживая ладонями лицо и волосы. Погрузнела, постарела за эти три года, после смерти Ивана. Лет на пять старше своих тридцати двух выглядит. Тяжело ей достается жизнь — это понятно. Но как-то очень уж быстро она махнула на себя рукой, и давно уж не слышал я ее заразительного смеха. А ведь когда-то так смеялась, что каждый раз казалось — задохнется. Такая веселая была толстушка-хохотушка. И Иван, бывало, не выдержит болей, надерется водяры и давай ее ругать: ты и бестолковая, ты и дурнушка, ты и… Послушает, послушает Маша Иванов треп, подойдет к нему, развернется… А Иван от ее пощечин сияет. «Любит, холера», — говорит. Как все, однако, нелепо…

Я постелил, подвинул к дивану стул с настольной лампой, выключил верхний свет, развязал тесемки папки… «Фабрика сухой краски». Перелистал несколько документов и удивился: то же самое, что в папках Комкова! В тех папках, которые я оставил в прокуратуре! Странно…

Но были и различия. Вот этот приказ директора комбината о ликвидации рудника в папке Комкова был написан от руки, чернилами. А здесь, в степановской папке, отпечатан на машинке. И даже подписан — крючок такой, секретарский, с пометкой «Верно».

Дальше шел запрос в «Экономическую газету»: какая потребность по стране в охре? Точно такой же запрос я видел у Комкова. Но вот следующий документ — ответ на этот запрос от заместителя начальника управления промышленности полимерных строительных и теплоизоляционных материалов — здесь, в степановской папке, был рукописный, а у Комкова — оригинал, на министерском бланке. Значит, они оба, каждый самостоятельно, создавали свой собственный архив? Забавно… А для чего? «Да вы читайте, читайте, не стесняйтесь — для вас, для прокуратуры, и готовил!» — вспомнил я начальника рудника и его жиденький бравый тенорок.

И я стал читать. Половину не понимая, но запоминая, и чем больше читал — тем больше удивлялся: что это? Своего рода алиби перед ревизионной комиссией? Или перед прокуратурой? Но в чем алиби? Ничего не понимаю… И зачем он, начальник рудника, вручил мне все эти материалы? Вот акт ревизии… Все в порядке, никаких замечаний. Второй акт ревизии… Все в ажуре. Тогда в чем дело?

Я подтянул свою кожаную папку, расстегнул, достал бумаги… А ручка-то у командира студенческого отряда! Тогда я «записал» в памяти — мысленно:

1. Вызвать утром в прокуратуру Степанова.

2. Найти специалиста-консультанта по фабрике.

3. Выяснить любым способом: что было вчера во второй половине дня у Сердю…

И в этом месте споткнулся: дверь открылась, и в комнату вошла Маша. Я как глянул на нее, так, очевидно, и застыл с открытым ртом: на Маше был какой-то диковинный, до пят халат из байки, гладкие черные волосы перехвачены у затылка ярко-красной широкой лептой, а на бледном лице ярко алели губы и щеки. Но больше всего меня поразили глаза — огромные и черные. Я вообще с трудом узнал ее из-за этих… Как они называются? Теней под глазами, что ли? Вот так Маша! Но как хороша… М-да.

— Я увидела, что в твоей комнате свет, и решила, что ты не спишь. — Она говорила отрывисто, глотая окончания слов, и ее глаза, окруженные тенями, поблескивали при этом сухо и отчужденно. — Вот, купила импортный халат, а Сашка разве понимает? Хороший, правда?

— Да. Тебе он здорово идет.

Я уже немного пришел в себя и любовался Машей — такой неожиданной, такой незнакомой и такой… милой? Удивительно все-таки, как женщин меняет наряд. А может — эти тени под глазами?

— Правда? — обрадовалась она. — Я так рада… — Она коротко рассмеялась: — Живешь, как монашка… Кому все это надо? А тут такой халат… Искала вот, что к нему подойдет… Подходит? — мягким жестом дотронулась она до красной ленточки.

— Очень.

Она опять бросила на меня испытующий взгляд — не вру? Нет, я не врал. Я в самом деле любовался Машей в этом диковинном халате. И она, очевидно, это поняла, потому что вдруг, словно споткнувшись, замерла передо мной и заговорила быстрым рвущимся полушепотом:

— Я хочу тебе сказать, что вся моя жизнь в Сашке. А он тебя любит. Он тебя так любит, что… Мне кажется — больше отца. Вот что я хотела сказать. И он сегодня так плакал, что тебя нет… Так плакал, что мне все равно, как ты будешь у нас жить. Можешь жениться, если есть на ком, а можешь приводить к себе девиц — пожалуйста, я ничего не имею против. Живи как хочешь, только чтобы Сашка был счастлив.

И, произнеся этот невероятно длинный для нее монолог, Маша внезапно исчезла.

VII

А утром Маша явилась в своем обычном виде — без румян и теней. Только красная лента напоминала о вчерашнем. Правда, теперь она стягивала волосы не у затылка, а у лба. И так лента, конечно, была больше к месту. Эх, Маша, Маша…

— Здравствуй, Валя. Сашка уже собрался в школу…

— Понятно, — проснулся я окончательно. — Сейчас встану.

— Я ему запретила идти в твоей шапке, — продолжала она, начиная волноваться и глотать окончания слов. — У него есть своя.

— А он ходить в ней не хочет.

— Да, — подтвердила Маша. — Прикажи ему надеть свою.

— Но как я могу приказать? — взмолился я.

— Я не могу допустить, чтобы ты ходил в старой шапке, — еще больше заволновалась Маша, и я с трудом понял ее.

Но все же понял. А Маша повернулась и крикнула:

— Сашка!

Сашка появился тотчас — видно, стоял за дверью. Насупленный, вихрастый и двумя руками прижимает к груди мою шапку.

— Сашок, — сказал я как