Без гнева и пристрастия - Юрий Евгеньевич Яровой

V

Сержант увел шофера — продолжать опрос дальше было бесполезно. Я огляделся и обнаружил, что в ленинском уголке мы остались вдвоем.

— Садись, Миша, — сказал я, чувствуя смертельную усталость. — В ногах, Миша, правды нет. Садись, и давай-ка мы с тобой попробуем разобраться, как же произошла эта проклятая авария.

Нечитайло сел.

— Скажи, Миша, а твое начальство знает, кого этот Сердюк отправил на тот свет?

— Знает, — подтвердил Нечитайло. — Комков Артем Владимирович.

— Так. А еще что твое начальство знает об этом самом Комкове Артеме Владимировиче?

— Ну, что он был главным инженером рудника.

— А еще что?

— А еще? — Нечитайло уставился на меня в недоумении. — А что еще?

Он даже каску снял с головы — так разволновался.

— Значит, больше ничего?

— Ничего, — подтвердил Миша.

— Тогда какого черта вы там полдня торговались по акту? — разозлился я. — Ты мне можешь объяснить? Я ведь все равно доберусь до твоего капитана и выясню, чего он мне морочит голову с этой аварией. Ты виноват?

— Нет, — ответил Нечитайло, но ответил не очень уверенно.

— Тогда объясни, почему тебя отстранили от работы?

Это Нечитайло, правда неохотно, но все же объяснил:

— Начальство подозревает, что я вел себя неверно. Не так должен был останавливать транспорт. А как? — неожиданно вскипел он. — Что я, стрелять по баллонам должен был? Как бы я его остановил иначе! Но если ты тоже считаешь, что я виноват, — привлекай. Сам знаешь, какая у нас работа: задавят или посадят. Вот и решай, как тебе работать, чтобы на дорогах была безопасность.

Последнее Нечитайло сказал с вызовом — вот герой!

Мы помолчали. Потом я, еще раз проглядев акт и схему аварии, сказал:

— Пока, по акту, тебя привлекать не за что. Но ты ведь сам знаешь: человек погиб. Да двое еще… Как они там?

— Парень вроде отошел — сзади сидел. А женщина — не знаю. Операцию ей должны были делать. Голову о стойку разбила.

Понурился. Сидит, вертит в руках свою белоснежную каску, и совсем как Сердюк — на его месте и сидит, смотрит в стол.

— Ладно, Миша, поедем на Нагорную, сорок. Мотоцикл-то у тебя не отобрали?

— Нет, — сказал Миша. — Во дворе стоит.

— Какой номер у твоего начальства?

Миша назвал. Я подошел к тумбочке, набрал номер. Капитан был у себя. На мой вопрос, какое решение принято по Нечитайле, ответил то же самое, что и Миша: «На усмотрение следственных органов». Какие все умники — спасу нет!

— Вы находите в его действиях превышение полномочий?

— Нет, не находим.

— Тогда пусть выполняет свои служебные обязанности.

— Это решение прокуратуры?

— О решении прокуратуры мы поставим вас в известность, когда закончим следствие, — разозлился я — ишь ты! На себя ответственность он, видите ли, брать не желает.

— Я вас понял, — лаконично ответил капитан. — Пусть Нечитайло зайдет ко мне на минутку. Он вам еще нужен?

— Нужен.

Миша вернулся в ленинский уголок не через минутку, а через четверть часа. Вернулся злой, багровый, но при оружии и явно обрадованный.

— Поехали?

— Всегда готов, — отрапортовал Нечитайло, беря под каску.

И мы поехали. Поехали мимо Каланчи, мимо моего дома… Теперь уже, кажется, не моего. Хотя, честно говоря, он, этот дом, давно уже, с тех пор как уехала Галочка, перестал быть моим — слишком все напоминало… И жил я эти три года где попало: то у Василия Николаевича, пока он не получил нового назначения — куда-то в Казахстан, и, на удивление Буркова, с большим повышением, в областную прокуратуру; потом, когда место Василия Николаевича занял Волошевский и по сему поводу решил проявить к своему бывшему коллеге чуткость, — несколько раз ночевал у Волошевских… А чаще — в гостиницах, начальство быстро поняло, что меня не нужно уговаривать на роль выездного районного следователя. И я воленс-ноленс[11] выполнял все эти три года обязанности выездного следователя.

— Приехали, — подлетел Миша к дому с темно-синими высокими воротами, украшенному деревянной резьбой и скворечником-храмом.

Да, Миша, приехали. Только с чем вот мы приехали? Впрочем, в нашей благословенной патриархальной Губе, как говаривал Василий Николаевич, такие новости — таран «с похоронкой» — расходятся и без телефонов: знают уже, конечно, что случилось в девять сорок на вокзальном шоссе, на третьем километре, если считать от самого вокзала.

— Я тебе нужен? — спросил Миша.

— Желателен. Ты все-таки при погонах. Почему ты зимой ездишь в каске?

— На мотоциклах положено ездить в касках, — ответил Миша, против ожиданий, на русском языке.

Пока он возился с коляской, застегивая покрывало, я постучал в калитку. Где-то в глубине двора залаяла переполошенная собака, ей ответила другая, соседская, и вот уже весь квартал исходит собачьими воплями. Потом на собаку цыкнули, похоже — женщина, прошло еще несколько томительных секунд, и калитка открылась с глухим скрипом. За ней стояла высокая костистая старуха в коричневой шали, наброшенной на плечи, в длинном черном платье и валеных опорках. Увидев нас, а вернее — Мишу, старуха невольно отшатнулась и инстинктивно толкнула калитку назад — на нас. Но Миша был начеку.

— Извините, гражданка, не полагается так. Представители власти, следственные органы, а вы захлопываете дверь перед носом?

— Гражданка Сердюк? — спросил я. — Или Комкова?

Миша в изумлении перевел взгляд со старухи на меня: что сие значит? При чем тут Сердюк? А то, Миша, значит, что мы скорее всего видим перед собой жену шофера КрАЗа… Или все же мать погибшего?

Старуха, не ответив на вопрос, пошла к крыльцу. Мы — следом. В сенцах Миша зацепил за ведра, ведра загремели, Миша выругался вполголоса, и мы наконец очутились в