Без гнева и пристрастия - Юрий Евгеньевич Яровой

с какой-нибудь симпатичной женщиной в загсе. Голубая мечта детства! Права ты ведь, Маша: ни кола у меня, ни двора. Так всю жизнь и проживу, чего доброго, в закосневших холостяках. А ты, я вижу, тоже решила прочно застрять в холостячках. Так почему бы нам с тобой не заключить «тройственный союз»? Ты, Сашка и я. Чем плохо?» Конечно, я знал, что никогда ничего подобного Маше не скажу — просто дико думать, что можно такое ляпнуть Маше. Но почему-то всякий раз, когда думал о том, что «тройственный союз» для меня — самая необходимая в жизни вещь, никаких других слов в голове, кроме этого идиотского монолога о симпатичной женщине, не находилось. И мне было стыдно, страшно стыдно перед Машей, словно я в самом деле сказал ей все это в одну из хороших минут…

— Видишь ли, до Виктора Михайловича дошли слухи, что ты собираешься жить с ней…

— Слухи, Виктор Михайлович… — вспылил я. — Я действительно собирался переехать к Телегиным на квартиру — три комнаты им ни к чему, но…

— Вот, вот! — обрадовался Волошевский, окинув меня испытующим взглядом. — Об этом Виктор Михайлович и слышал.

— Вот уж никогда не мог подумать, что прокурор способен на такое!

Волошевский поморщился.

— Не перебивай, пожалуйста. Ты же знаешь, какое у нас трудное положение с жильем для младшего персонала. И если ты всерьез решил…

— А! — сообразил я. — Вам нужна моя комната…

— Не нам, — опять нравоучительным тоном поправил Волошевский. — Если ты решил переезжать к Телегиной, то мы, естественно, должны твою комнату использовать в интересах коллектива прокуратуры. Извини, конечно, что я говорю с тобой о таких делах. Бурков, как ты сам знаешь, все неприятные переговоры всегда возлагает на меня, но суть от этого не меняется. Я выражаю мнение прокурора…

Он еще долго объяснял мне свое щекотливое в этой ситуации положение, пока я не остановил его:

— Когда освобождать?

Волошевский и подобрел, и повеселел:

— Ну это ты, Валентин, сам уж решай. Откуда я знаю, какие там у вас отношения и все такое прочее. Это дело деликатное, мы понимаем. Виктор Михайлович ведь тоже все понимает. Галочку даже вспоминал, жаль, конечно, но жизнь есть жизнь…

И опять стал оправдываться. Мерзкое чувство. Смотрит на тебя как на мебель, а талдычит о какой-то там деликатности…

— Так что я могу доложить шефу?

Странно, но этот вопрос уже не вызывал ни стыда, ни гнева. Как будто проткнули меня иглой, пш-шшик! — и осталось одна мятая оболочка.

— Что считаешь нужным, то и доложи.

— Только ты не валяй дурака, Валентин! — предупредил Волошевский. — Раз решил — так всерьез, а то пойдут по городу всякие разговорчики. Знаешь ведь, как это бывает. Не забывай, где работаешь!

Это он сказал уже мне вдогонку. И не в шутку, а «на полном серьезе». Поразительно. Неужели пойдет докладывать шефу о «состоянии интимных дел коллеги»?.. Мерзость.

А куда я иду? Ах да, ГАИ…

Горотдел милиции был в двух шагах — напротив «судейского» дома, через площадь. Такое же, только меньше, двухэтажное деревянное здание фасадом на площадь, каменный полуподвал — там сейчас следственные изоляторы, и такие же длинные сумрачные коридоры… «Не валяй, Валентин, дурака!» А ведь я сам дал повод сплетням. Сам согласился принять в дар Сашкину комнату, мебель даже купил… Ночевал даже в «своей» комнате… «Это дело деликатное, мы понимаем…» Понимаете! Небось все три года переживали, что отдали такую роскошную квартиру следователю, которого врачи из штатов уже вычеркнули. Впрочем, может, я и не прав. Человечность, господа присяжные, — понятие отвлеченное, а посему не надо сие понятие путать с альтруизмом. «Ты, Валька, обладаешь поразительной способностью выворачивать все наизнанку». А это сказала однажды Галочка…

— Привет следственным органам!

Передо мной, загораживая проход, стоял младший лейтенант Нечитайло — в черном полушубке, в черных валенках и в ослепительно белой каске, которую он, как правило, не застегивал и из-под которой неизменно торчал красный шерстяной подшлемник. Меня при каждой встрече с Нечитайлой подмывает спросить: «А ты, Миша, не боишься, что у тебя в этой каске из мозгов получится студень? Такой морозина!..» Но я знаю, что он мне на это ответит, поэтому и не спрашиваю. «Я ж с Вукрайны! Там же вусе горячие, Зайцев, — хиба не знал?» Мишины предки на Урал переселились лет сто назад, с украинским языком Миша знаком только по закарпатским песням, однако в минуты «душевной щедрости» Нечитайло говорит только «по-вукраински».

Но на этот раз, как я понял по наглухо застегнутой каске, младший лейтенант Нечитайло склонен говорить только по-русски и по возможности языком команд.

— Акт? — протянул я руку.

— Акт, — подтвердил Миша, извлекая из планшетки сложенную вдвое пачку бумаг.

— Ты ведь знаешь, Миша, что сгибать документы не положено. Как я буду подшивать акт в дело?

— Виноват, — сказал Миша, поджав губы. — Запамятовал.

Я глянул на его физиономию. Скверно выглядит что-то бравый автоинспектор: глаза сумрачные, желваки на скулах… Так переживать за аварию?

— Тебя что, отстранили от работы?

— Приказано находиться в распоряжении следственных органов, — отчеканил Миша.

Я перевел взгляд на пояс. Эге, даже пистолет сдал! Я знал, что начальник у Миши суровый, но уж чтобы так!.. А что там в акте?

— Пошли, Миша, раз ты в моем распоряжении.

У Миши, как, впрочем, и у остальных автоинспекторов, своих кабинетов нет. И столов — соответственно. А все канцелярские дела инспекторы ГАИ вершат в общей комнате, где горотдел обычно проводит собрания и которую все здесь называют ленинским уголком. Туда мы с Мишей и направились.

В ленинском уголке было на этот раз довольно тихо — инспектор, фамилию которого я так и не могу запомнить, хоть раза два выезжал с ним на аварии, «вправлял мозги» какому-то чересчур ретивому водителю. Я сбросил пальто на стул, развернул бумаги, сел и стал читать. Акт аварии, акт медицинской экспертизы… Через пять минут, закончив читать, я с удивлением воззрился на печального Нечитайлу, который