Без гнева и пристрастия - Юрий Евгеньевич Яровой

И мы пошли. Сашка явно осчастливленный — на дороге поймал дядю Валю, а я… Эх, Сашка, Сашка! Мат ты мне сегодня поставишь — это точно.

А перед нами была улица — два ряда двухэтажных домов из силикатного кирпича — удивительно, как только дети их не путают, — и свежевыпавший, ночью видно, снег на ветках тополей искрился под еще холодным февральским солнцем.

— Дайте ваши следственные материалы, — солидно, чуть напрягая голос, сказал Сашка, отбирая у меня папку. — Убийство расследуете?

— Хм… Чего это тебе взбрело в голову?

— «Фа-бри-ка су-хой кра-аски…» — прочел Сашка. — А разве у нас в городе есть такая фабрика, дядь Валя?

— Хм… А ты ведь как в воду глянул, Сашка. Нет у нас в городе такой фабрики.

— А что есть?

— Рудник.

Сашка озадаченно посмотрел на меня, еще раз, шевеля губами, прочел надпись на папке и спрятал ее в портфель.

— Не поймешь вас, дядь Валя. Говорите — рудник, а тут написано фабрика. Где правда?

— Правда? И то и другое правда, Сашка.

Сашка насупился.

— Такого не бывает, — сказал он. — Все вы выдумываете!

С минуту мы шли молча. А потом я вдруг неожиданно для самого себя сказал:

— А ты, пожалуй, прав, Сашка. Одна должна быть правда.

Мы вошли в темный подъезд, поднялись на второй этаж, Сашка бросил портфель на пол, достал из кармана ключ, приподнялся на цыпочки, вложил в скважину… Все это он делал неторопливо, основательно, и пыхтел при этом, как паровоз, — внизу, думаю, слышно.

Портфель я занес. Сашка включил в прихожей свет, стянул с головы шапку и, не раздеваясь дальше, протопал в гостиную. Я знал, что сейчас будет. Подойдет Сашка к портрету отца и начнет с ним советоваться: «Папка, тут меня один человек просит махнуться шапкой. Ничего человек, я знаю. Да и ты его знаешь — друг ведь твой, дядь Валя. Я бы, понимаешь, папка, и не думая даже махаться с кем-то… Как ты считаешь? Сам, понимаешь, папка, захотел — не я. Честное октябренское!»

Я разделся, снял ботинки, нашел старые шлепанцы, осторожно открыл в гостиную дверь… Сашка разговор с отцом еще не кончил. И я закурил в прихожей.

— Ты чего, дядь Валя, не идешь в свою комнату? — строго спросил Сашка, заглядывая в прихожую. Когда он дома, то со мной на «ты» — по-свойски. А «своя» комната — это Сашкина, которую он с молчаливого одобрения Маши подарил мне с полгода назад.

Маша тогда сказала:

— Правильно, Сашок. Для чего нам три комнаты? Платить за лишнюю жилплощадь… Переезжай, Валя, — это уже мне. — Что ты там один в своей конуре живешь? Неухоженный какой-то.

И вздохнула.

Эту роскошную трехкомнатную квартиру Телегиным дали из расчета на четырех человек: Сашка с Машей, мать Маши, Галина Васильевна, и Иван. Галина Васильевна переезжать к дочери отказалась — у нее свой домик с садиком, в котором она возится все лето, а здесь, в станционном поселке, — что? Камень да асфальт. А Иван в эту квартиру «въехал» уже в гробу. Сколько просил у врачей — отпустите умирать домой… А может, это и к лучшему — для Маши легче. Да и Сашка… Его на похороны даже не пустили — мал еще был.

— Сейчас будем есть утку, — заявил Сашка, гремя на кухне кастрюлями. — Мамка вчера ее зажарила, а есть мне не дала. «Вот, — говорит, — дядя Валя придет, тогда и попробуете».

М-да. В самом деле, вчера ведь я с ней, с Машей, разговаривал по телефону. Неужели сказал, что приду?

С Машей у меня отношения сложные. С одной стороны, мне чертовски хорошо в этой квартире: тепло, уютно… На душе тепло. Но каждый раз, когда собираюсь сюда, к Маше с Сашкой, — словно гири на ногах. Поэтому бываю лишь от случая к случаю. Кляну себя за это. И поделать с собой ничего не могу.

Я прошел на кухню — помогать Сашке. И мы довольно быстро умяли половину отлично прожаренной в духовке утки.

— Была бы собака, — сказал Сашка, — так и ей бы досталось. Вон сколько костей!

— А птичьими костями, Сашка, собак не кормят, — усмехнулся я Сашкиной хозяйственности.

— Это почему? — удивился Сашка, совсем как Иван — изумление словно нарисовано на его широконосой физиономии.

— А потому, что они тогда таскать из воды уток не будут.

Сашка подумал.

— А мы заведем не охотничью. Мне бы любую, дядь Валя, хотя бы овчарку, — заныл вдруг Сашка.

Это старая песенка — про собаку. «А я тут при чем? — говорю Сашке. — Заводи, если тебе так хочется». А Сашка в ответ: «Если б мамка так говорила! А то она говорит: «Как дядя Валя, с собаками я никогда не возилась».

Вот из-за этого, из-за «как дядя Валя…» у нас и все сложности. Из-за этого и застопорился мой переезд в «свою» комнату. Раньше все было ясно-понятно (а может, я был раньше так безнадежно глуп?), и я ни от кого не скрывал, что часто бываю у Телегиных, что с Сашкой мы большие приятели и что если у меня и есть на свете дом, так в этой трехкомнатной квартире. Я и квитанционную книжку у Маши забрал — все ей легче сводить концы с концами. И не только — купил уже туда, в «свою» комнату, стол и диванчик… Даже ночевал там однажды. И полночи слышал, как ходит, ходит по гостиной Маша… Вот тогда я, видимо, и поумнел, с того дня (или ночи — точнее) я и стал врать Сашке, что чуть ли не каждую ночь гоняюсь то за ворами, то за бандитами… Нелепо, понимаю, а что придумать лучше? Самому иногда хочется встать, как Сашка, перед портретом Ивана и посоветоваться: «Иван, тут мне один хороший человек подарил свою комнату. Ничего человек, я его знаю. Да и ты его знаешь. Сашкой звать. Я бы, понимаешь, Иван, и не принял такой щедрый дар, если бы он был от кого-то другого…