Без гнева и пристрастия - Юрий Евгеньевич Яровой

к аварии на вокзальном шоссе? Даже если руководители рудника и отказались выполнить приказ директора комбината… Какое мне дело до их фабрики красок? Меня интересует сейчас, кого нужно привлекать к ответственности за неисправный автотранспорт, если у них вообще есть такой ответственный…

— Вениамин Вениаминович, — воспользовался я секундной паузой, когда начальник рудника упал в свое кресло возле зеленого телефона. — Кто у вас на руднике отвечает за автотранспорт?

— Как кто? — удивился Степанов. — Начальник рудника.

— То есть вы?

— За автотранспорт я отвечаю сам, — с гордостью сказал Степанов. — Я этот автотранспорт сам добываю. Сам за него и отвечаю.

— А знаете ли вы, товарищ Степанов, что сегодняшняя авария с Сердюком произошла из-за неисправности машины?

— Как так? — подскочил он. — Мне сказали в гараже, что машина вполне исправна. Тормоза?

— Нет, обогрев машины.

— А-а! — отмахнулся Степанов. — Про обогрев я знаю. Чепуха. Сердюк жаловался, но это, конечно, чепуха. Водитель он прекрасный, опытный, на фронте танк водил… Не замерзнет.

— Замерзнуть он не замерз, а одного человека убил и двух тяжело ранил.

— Ах, да! — побежал опять к двери, схватившись за голову, Степанов. — Вот мерзавец! Вот подлец! Напился?

— Было и это. Но не это главное.

— Как не это главное? — воздел руки к потолку начальник рудника. — Непьющий шофер — это знаете что такое? Золото, а не шофер. А тут, гляжу, раз про него сказали — накеросинился, второй, третий… Не пил! Вы говорите, даже за руль сел пьяным? Да разве такой шофер… А-а! Мерзавец!

— Вы кто по образованию, товарищ Степанов?

— Геолог, — поспешно ответил он.

— Значит, в автомобилях не разбираетесь?

— М-м-м… — помялся Степанов. — Ни бум-бум, — честно признался он затем.

Я достал из кармана документы Сердюка: водительское удостоверение, техталон… «Как же Архимед поехал на КрАЗе без техталона? — вспомнил я про шофера, которого Степанов уговорил пару раз смотаться за рудой в Зорянку… — Его же нельзя было отправлять с неисправной системой отопления!» — разозлился в следующее мгновение.

Ага, вот и путевой лист… И без листа поехал! Проклятье!

— Ваша подпись? — показал я Степанову путевой лист.

— Моя, — не колеблясь, подтвердил он.

— Почему же вы, не разбираясь в автомобилях, подписываете путевые листы? Да еще на неисправную машину! Зачем вы Ивана послали на этом КрАЗе в Зорянку? Немедленно верните!

— Но он же исправен был! — опять в отчаянии схватился за голову Степанов.

— У него, повторяю, не работает обогрев ветрового стекла!

— Ну и что?

— А вслепую можно вести машину?

— М-м-м… — промычал Степанов, сжав виски ладонями. — Понимаю. Я вас очень хорошо понимаю. Судить будете?

— А у вас дети есть?

— Есть, — поспешно сказал Степанов.

— Тогда будем судить.

— Почему?

— А потому, чтобы вы помнили в следующий раз, когда будете подписывать путевой лист, что у других тоже есть дети. Возможно, и у того, кого ваш Сердюк сегодня отправил на тот свет, и у самого Сердюка, которому вы обеспечили тюремное заключение лет на пять, если не больше. Это вам понятно?

— Понятно, — повесил голову Степанов. И вдруг наклонился ко мне, едва не повалив стол. — Машина не моя, а завода. У нас, на руднике, нет своего гаража. Когда я выпросил этот КрАЗ у директора, завгар клятвенно заверил, что машина исправна. Могу я ему верить или нет?

— А когда это было?

— Ну, дней десять назад, — неуверенно ответил Степанов.

— А путевой лист действителен только на один день. Десять дней назад обогрев ветрового стекла мог работать, а сегодня — нет. И не завгар расписывался в графе «Автомобиль технически исправен», а вы. Это вам понятно?

— Понятно, — опять сник Степанов. Грустно покачал головой и вдруг с жаром воскликнул: — Я только один раз сам подписал путевые листы. Нет, нет! — замахал он руками. — Не думайте, что я пытаюсь оправдываться. Просто так уж получилось. В машинах разбирается главный инженер рудника — он сам шофер. С шоферами он имеет дело, я только добываю автотранспорт у директора.

— Но вы мне только что сказали, что за автотранспорт отвечаете вы!

— Ах, глупость! — подскочил и понесся к двери Степанов. Вернулся и рухнул на стул, словно куль картошки. — Стыдно, товарищ следователь, очень стыдно. И вот что такое сидит в человеке? — постучал он себя по груди. — Вот каюсь, даю слово жене: все, не буду больше увлекаться наполеонизмом. Она меня все корит: «Ты, Веня, как пуп…» Не поп, а пуп, — уточнил Степанов. — «Все пыжишься, — говорит жена мне, — все у тебя «я» да «я»… Лопнешь ведь, Веня. Попомни мое слово». Вот. Лопнул. Наболтал вам глупостей и лопнул.

Он вздохнул и стал собирать в папку документы. Все аккуратно собрал, уложил, завязал тесемки и подвинул мне.

— Возьмите. Это я для вас, для прокуратуры, готовил.

— Да ведь я к вам совсем не по этому делу! — не выдержал я — что за человек! Ему за рыбу, а он тебе — за мясо… Я ему об аварии, а он мне — о своей фабрике. — Сколько вы сегодня подписали путевых листов?

— Два, — упавшим голосом сказал Степанов.

— Верните сейчас же обе машины в гараж! Ваша подпись на путевом листе недействительна!

— Я вас понимаю… — пробормотал Степанов, покорно встал, обогнул стол и поднял трубку своего зеленого телефона.

— Алло, Наденька? Соедини-ка меня с Артемом Владимировичем… Как нет? Не приехал из Стройбанка? Не понимаю…

Положил трубку на место… «Какой Артем Владимирович? — насторожился я. — Позволь, позволь… — вспомнил я в следующее мгновение вопросительный взгляд Архимеда — уже у дверей. — Так вот он что хотел сообщить Степанову! Вот это дела…»

— Кто такой Артем Владимирович? — спросил я у Степанова, который вяло, словно карась на воздухе, шевелил толстыми губами — видимо, размышлял.

— А? — поднял голову начальник рудника. — Мой главный… Главный инженер рудника, —