Без гнева и пристрастия - Юрий Евгеньевич Яровой

бланк и стал быстро заполнять: «Фамилия? Имя? Отчество?..» И так далее. Кружилин на все вопросы отвечал охотно и с готовностью, с моими формулировками соглашался сразу и без колебаний. Самым важным в протоколе были последние строки: «Однако, покидая завалочную площадку домны, я не предупредил членов аварийной бригады и помощника мастера гр. Зорянкина А. Ф. о том, что спускаться в межконусное пространство без моего личного разрешения категорически запрещается».

— Прочтите и подпишите, — подал я Кружилину протокол и ручку.

Он быстро пробежал взглядом…

— Где расписаться?

Я показал. Расписался. И я снова вернулся к постановлению о привлечении Кружилина в качестве обвиняемого. «…И принимая во внимание, что по делу собраны достаточные доказательства, дающие основания для предъявления обвинения…»

— У вас бюллетень, Петр Алексеевич?

— Да, выписала, — неохотно подтвердил Кружилин.

— Зачем же вы нарушаете предписание врача? Я бы мог и домой к вам прийти.

— Дак… Раз могу — зачем приходить?

«И принимая во внимание…» Конечно, график хронометража может убедить суд в любом составе — самый придирчивый… Тогда что?

— А где, кстати, Панкратов? Я его вроде тоже вызывал на допрос.

— Дак в коридоре сидит. Ждет.

— Да? — обрадовался я, ибо совсем не был уверен, вызывал ли я его на допрос. Эта пятница… Проклятый день! — Зовите его. Выздоравливайте!

Кружилин поднялся, взял свою шапку…

— До свидания, товарищи, — сказал он, неуверенно протягивая руку сначала Волошевскому, а потом мне.

— До свидания, Петр Алексеевич, — сказал я, пожимая его руку. — Работайте спокойно, до суда еще далеко. Хотя… Вы ведь на бюллетене… Выздоравливайте.

С Панкратовым мы объяснились довольно быстро. Я задавал вопросы, а он отвечал: «Да», «Точно», «Так совершенно». Нашу беседу я изложил на бланке протокола допроса свидетеля. Панкратов подписал, как мне кажется, не читая, и я отправился к Сидоренко.

XXX

От Сидоренко я вышел злой: ведь ясно, что с Телегиным плохо, что на это «пожарное» дело нужно назначать нового следователя… «С Телегиным вопрос решен! — разъярился шеф. — Какой еще рак? Телегин трусит вырезать свою язву, а вы готовы поверить любой ерунде!» Иногда Сидоренко бывает так упрям — хоть головой о стенку, все равно не поможет. А может, и в самом деле Иван насчет рака… то есть насчет отказа врачей делать ему операцию пустил слухи? На него, правда, не похоже, но хирургов он действительно боится панически. «Бандит, Валя, сознательно нож пускает в дело редко — от глупости больше или со страху. Да и как от такого ножа защититься — знаешь. А тут тебя уложат, свяжут еще… Не-е, Валя, хирурги точно хуже! Сознательно режут…» Софистика, конечно… Но факт остается фактом: бандитов, даже вооруженных, Телегин не боится, двух или трех сам задерживал, а вот к хирургам и вообще к врачам хоть под конвоем отправляй. И Галочки нет… День без содержания! Что она задумала? Если твердо решила перебираться к матери… Так ее ведь могут и не отпустить — не отработала свое. Мы же обсуждали, Галочка сама все отлично понимает: «Тут, Валька, заколдованный круг. Даже если я тебя образумлю и ты решишь расстаться с Губой, то что делать мне? Меня с тобой отпустить могут в единственном случае: если мы с тобой оформим наши отношения. А как мы можем оформить, если…» И дальше опять: дома у нас нет, гостей пригласить некуда, справить настоящую свадьбу — денег нет, колец нет… «Жизнь у меня одна, Валька. И я хочу, чтобы у меня все было настоящее. Это ты понимаешь?» Это-то я понимаю… Но что толку от моего понимания!

С огромным трудом заставил я себя заняться делами. Заявление, постановление, еще одно… А это, о привлечении в качестве обвиняемого, я так и не закончил. Почему? Нет уверенности? Нет, материалы, как говорит мой коллега Волошевский, достаточные даже для Верховного суда. Теперь, когда в моих руках график хронометража аварии, все показания свидетелей, формально Кружилина выгораживая, фактически утверждали, что он виновен. Статья сто сороковая, часть вторая. А может, и сто семьдесят вторая. Халатность.

Так что же тогда не дает мне покоя? Такое чувство, что следствие я провел, не зацепив главного. Так иногда бывает при дорожных авариях: все следы налицо. У ГАИ нет никаких сомнений, шоферу отпираться бессмысленно, да он и не отпирается… А на суде выясняется, что за рулем сидел брат шофера.

Так я и просидел весь день над пачкой бумаг, бессмысленно скользя взглядом по строкам акта протоколов допросов, выписки из истории болезни, незаконченного постановления… Почему?

«Почему разбилась чашка из японского сервиза?» — мелькнула мысль и прилипла. Почему Галочка не сказала, зачем ей понадобился день без содержания? Почему разбилась чашка из японского фарфора…

«В конце концов, — иронически заметил бы мой коллега Волошевский, узнав, что я вновь направился в заводское общежитие, — у следователя, если он хочет затянуть следствие, всегда найдется причина оправдать свое безделье».

«И откуда в тебе такое неуемное желание докопаться до третьего дна? — иронически удивился бы Василий Николаевич на этот счет. — Тебя, видимо, надо перевести на сдельную оплату труда — тогда ты, возможно, научишься ценить время, отводимое тебе на следствие». А Телегин? Что бы по этому поводу сказал мой друг Телегин?

При мысли о Телегине у меня опять нехорошо засосало под ложечкой. Эх, Иван, Иван! Как же ты проворонил свою язву? «Знаешь, Заяц, столько приходится писать всяких бумаг! Я так всегда стараюсь выудить собственноручные показания. Зачем из подследственного тянуть жилы, когда он может сам все разъяснить на бумаге? Нет, Заяц, не понимаем мы, как бумага нас губит. Живое слово — оно и есть живое. Так что двигай в общежитие, коль у тебя кошки на душе скребут. Посадить человека куда проще, чем понять…»

И вдруг я сообразил: Вера Петровна! Вот кто мне сможет ясно и вразумительно объяснить, почему врачи отказались Ивану вырезать его язву.

— Вера Петровна? Здравствуйте, Зайцев из прокуратуры… Что? Нет, пока ничего нового… Ну, почему же толкусь на месте? Материалы я собрал уже вполне… Я помню, помню…