Без гнева и пристрастия - Юрий Евгеньевич Яровой

состоит в кумовстве или приходится друг другу сватами. От любопытных вопросов здесь Любаше не отвертеться, а отвечать на них… Ой, как трудно будет отвечать на вопросы Любаше! Но и домой она идти не хочет никак.

— Может, вы лучше меня на вокзале подождете?

— Хорошо, — с готовностью согласилась Любаша, — только бы меня подольше не отпускать. Она и не подумала, какую себе назначила пытку, отправившись со мной через весь городок на вокзал.

Мы шли с ней пустынными сонными улицами под такой же сонный брех собак из-под ворот, и Любаша шарахалась от каждого встречного. Она не постеснялась прятаться у меня даже за спиной, когда ей казалось, что во встречном она признала знакомого.

— Вот эта улица, — шепотом сказала Любаша, показывая на заметенную сугробами узкую улочку с вереницей столбов вдоль четного ряда. — А во-он наш дом, — робко показала Любаша пальцем на скромный домик с зеленым палисадником.

Я думал — не выдержит, свернет, но нет — заторопилась скорей от дома. Да, видать, не сладкая у тебя, Любаша, была жизнь в этом домике с зеленым палисадником.

Я оставил ее на вокзале, в зале ожидания, в дальнем углу. Купил ей газету, журнал «Огонек» и ушел.

— Я быстро вернусь, Любаша. Давайте деньги.

Домик с зеленым палисадником я нашел легко. Постучал в калитку, где-то в глубине двора залаяла собака. Потом мужской голос цыкнул на нее и разрешил: «Входи, отворено!»

Я нажал ручку и вошел во двор. На крылечке, накинув на плечи полушубок, стоял узкогрудый мужичишка в стеганых брюках, серой рубахе и калошах на босу ногу. Он выжидающе, но довольно дружелюбно поглядывал на меня.

— Вы отец Любаши Огуренковой?

— Отчим, — поправил он меня.

— Вот вы мне и нужны.

— Проходи в избу, — пригласил хозяин, пропуская меня вперед. Я шагнул в сени, и он, заботливо забежав вперед, предупредил:

— Приступок. Не запнись.

Изба состояла из прихожей, кухни и горенки. Из горенки выглядывали две белобрысые мордашки — девочка лет пяти и мальчуган чуть помладше.

— Проходите, садитесь, — перешел хозяин на «вы», приглашая меня в горенку. — А ну, кыш, басурманы! — прикрикнул он на детей.

— Я зашел по поручению Любаши, — сказал я, вытаскивая деньги из кармана. — Она перед отъездом взяла у вас без разрешения тридцать рублей.

На лице хозяина отразилось недоумение.

— Может, может, — согласился он, беря деньги. — Однако она сама брала — мы с матерью не перечили.

— То есть как? — удивился я. — Она не раз брала у вас деньги без разрешения?

— Само собой, — согласился хозяин. — Любаша — старшая дочь, ей положено.

Я ничего не понимал.

— И много она у вас взяла?

— Дак кто ж считал? — сказал хозяин. — Сколь надо было, столь и брала. Она же девушка, то надо, се…

Я слушал хозяина в полнейшем недоумении: неужели можно врать так искусно? Так естественно… Но почему Любаша никогда не говорила о своих младших — сестренке и братишке?

— У нас с матерью, — продолжал словоохотливый хозяин, — само собой, надежды на Любашу были. Вырастет — помогать станет. Но коль уехала от нас — ладно, не перечим. Рыба ищет, где глубже, а человек, само собой, где лучше. Это мы понимаем. Так и стала жить — без нас, значит.

— Так и жили полтора года в неведении? Жива ли, здорова — ничего не знали? — удивился я: ну и сочиняет мужик!

— Это как же? — не менее меня удивился хозяин. — Как же — в неведении? Мы все знаем: работает она заведующей медпунктом, живет хорошо — все знаем.

— Значит, она вам писала?

Ну и Любаша! Ну и вруша! Или — отчим?

— Зачем писала? Писать она не любит. Поговорить — это да. Это она любит. Говорунья…

Отчим меня добил. Что верно, то верно: говорунья! Чтоб тебя, говорунья!..

— Но мы все знали от сестры моей, тетки, значит, Любашиной, — продолжал отчим, очевидно, чувствуя мое недоверие, несколько растерянным тоном. — Тетка ее тоже живет в Губе, а Любаша, само собой, у нее бывает. Любаша, само собой, ей втолковала, чтобы нам ничего не говорить, Настя-то к нам наведывается. Ну и Любаша о нас от Насти, само собой, все знает: как мы тут, да что…

— Но зачем ей нужны эти фокусы?

— А кто ж ее знает! Характер, стало быть, у нашей Любаши такой. А за деньги — спасибо.

— Не за что.

— Это, может, и так, — согласился со мной хозяин. — Могла, само собой, и Настя привезти. Ну а Любаше — поклон. А может, гостинца захватишь? — засуетился отчим. — Что-то у нас тут есть?

— Нет, нет, — заторопился я. — Я здесь по пути, по делам… Не знаю, когда Любашу увижу.

У, заврался! Ну, погоди, милая вруша, я тебе сегодня устрою «политбеседу»!

— Так что ж, бывайте здоровы, — как-то враз остыл отчим. — А может, мать погодишь? Вот-вот из бани должна прийти.

Я сам выскочил из избы, словно из бани. Ну, Любаша, ну, чертова вруша! Стыдно было мужику в глаза взглянуть — так заврался я с этой Любашей!

Но никакой «политбеседы» не получилось. Любашу в зале ожидания я не нашел. Тогда я заглянул в буфет — проголодалась да и пошла одна обедать… Но нет, и в буфете ее не было.

Я прошел через вокзал, вышел на перрон — нет Любаши.

Возвращаясь назад, к вокзалу, я обратил внимание на низкое кирпичное здание, огороженное штакетником. По-видимому, это был локомотивный участок — оттуда доносился лязг железа, шипение и удары молота. Это здание примыкало к пакгаузу не плотно, а с широкой, с метр, щелью.

Я спустился с перрона, обогнул палисадник и увидел в щели скамейку, на которой летом, видно, отдыхали смазчики и осмотрщики вагонов.

Она сидела, поджав ноги и сжавшись в комок. Она так замерзла, что не могла уже ни плакать,