Без гнева и пристрастия - Юрий Евгеньевич Яровой

или села, где родился, — прочерк…» Когда я доходил в своих путаных объяснениях до этого места, Галочка морщила свой носик, и я догадывался, что она перестает меня понимать. Да я и сам запутывался — почему меня все-таки тянет в Губу? Так ясно вдруг увижу, как вечно злой, крикливый конюх Николай манит меня на задний двор черным, иссеченным смоляной дратвой пальцем и, воровато оглядываясь, сует горсть нарубленного на дольки желтого, пахнущего подсолнечным маслом жмыха… «Подкорми, сопливцев, подкорми. Но нишкни!» — грозит он мне пальцем, предупреждая, чтоб жмых мы сжевали где-нибудь в укромном местечке — подальше от глаз заведующей.

— До чего мне надоели твои капустные воспоминания! — досадливо морщилась Галочка, и я замолкал пристыженный.

Еще труднее мне было ответить на другие ее «почему». Может быть, в самом деле, поговори я с заведующим кафедрой, у которого я, как считала Галочка, числился в любимчиках, мое назначение в Верхнюю Губу и переиграли бы. Может быть, в аспирантуре и в самом деле нашлось бы местечко для «серебряника» Зайцева. Но я-то знал, что этих мест в аспирантуре мало, а жаждущих так много! И, возможно, если бы я потряс своим «серебряным» дипломом, кого-нибудь из жаждущих я бы потеснил и кто-то бы потом проклинал меня до смертного часа. Да почему кто-то? Я ведь совершенно точно знал, кто из нашего выпуска рвется в аспирантуру, и я со всеми был в приятельских отношениях. И все они отлично знали, что я в аспирантуру не рвусь. Как я с ними после этого буду здороваться? Подавать или не подавать руку? При одной мысли, что моя рука, не встретив ответной, повиснет в воздухе… Холодный пот. Но разве все это Галочке объяснишь? «До чего мне надоела твоя капустная философия, Валька!»

И мы поссорились. Впервые за полтора года. И чего она вбила себе в голову, что я мечтаю о научной карьере? Разве факультативной латыни и цитат из Сальвия Гая[6] достаточно для того, чтобы считать себя претендентом в аспирантуру? Вышел бы из меня мало-мальски толковый следователь — и то слава богу!..

Где же Галочка? Неужели она меня разыграла? Уже объявили о подходе поезда…

— Галочка!

Я вскочил, подбежал к запыхавшейся Галочке, которая волочила за собой огромную кожаную сумку, купленную недели две назад. Значит, она все-таки заезжала к своей пенсионерке? Или эта сумка была у нас… у меня, то есть?

— Галочка!

Она одарила меня взглядом… Ледяное презрение! И я сразу сообразил, что надо делать. Я кинулся к кассе.

— Два билета на отходящий! Виноват… Один билет на отходящий.

Галочка попыталась всунуть мне за билет трешку — как это на нее похоже!

— Разве ты больше не вернешься? — испугался я своей догадки.

— А разве тебе некого провожать по вечерам? — вопросом на вопрос ответила Галочка.

— Галочка, что за ерунда? Что тебе взбрело в голову?

Последние слова утонули в реве сирены. К вокзалу подошел поезд, и Галочка, подхватив сумку, кинулась на перрон. Я догнал ее, отобрал сумку… Что она везет? Камни, что ли?

Вечерний поезд — дальнего следования. В Губе он стоит всего две минуты. Я едва успел посадить Галочку в вагон и забросить следом сумку, как поезд тронулся.

— Когда ты вернешься?

Я успел заметить только грустную улыбку. Я долго стоял на перроне, пока в чернильной темноте не растворились красные огни последнего вагона. У меня было такое чувство, что Галочку я больше не увижу никогда.

Я обошел вокзал справа и побрел в город пешком. Мне некуда было торопиться, меня никто не ждал, и никому я больше не был нужен.

XXVII

С этим чувством собственной никчемности и ненужности я и проснулся на следующее утро.

Проснулся поздно, за окном брезжил мутный зимний рассвет, но уже можно было разглядеть стол, вешалку с пальто и парадным костюмом, лыжи — ее и мои, и даже голую стоваттную лампочку под потолком. Мрак и запустение. Разве это жилье для Галочки? Но если бы она сказала хоть слово, я бы из шкуры вылез, но купил приличную мебель и прочее. Нет, эта комната ее не устраивала ни голой, ни наряженной. Голая, я подозреваю, ее устраивала даже больше. Голая — значит, временная, значит, не все потеряно, настоящий дом и все остальное, тоже настоящее, — впереди. В Городе.

Она заставляла меня копить деньги. За три года я скопил три сотни. Я бы скопил и больше, но слишком уж много праздников. И хоть она сердилась, я всегда дарил ей дорогие вещи, я знал, что ей это нравится. Не столько, может, вещи, сколько сам факт: вот ведь, помню о ней, нахожу час-другой потолкаться по магазинам, не жалею денег на безделушку. Но мне и самому доставляет удовольствие купить для нее что-нибудь любопытное. Я знаю, что безделушка ее обрадует, на час-другой она уложит свои ежовые колючки и будет той Галочкой, которая мне даже во сне снится: ласковая и теплая, как котенок после сна.

И вот все пошло под откос — я это чувствую. Почему она уехала в пятницу? Почему уехала без меня? Зачем ей понадобился понедельник?..

У меня было такое чувство, что я медленно и неотвратимо иду ко дну. Иногда на пруду заплываешь так далеко, что берег едва виден, руки уже не молотят по воде, хотя отлично знаешь, что нужно собрать все силы, переломить апатию… Нужно. Знаю, что нужно. Но что я буду делать один всю субботу? А завтра — все воскресенье?

Коридор нашей многосемейной квартиры давно дрожит от топота и криков детей. Почему у нас с Галочкой не родился ребенок? Все бы решилось само собой. Я хотел, она… тоже вроде хотела! Однако как-то по-своему хотела. «Дети должны рождаться в браке, — с невеселой усмешкой говорила она мне в ответ на мое недоумение. — Тебя надо посадить на детскую преступность, тогда ты бы знал, что большинство правонарушений совершают подростки, у которых в семье между родителями нет согласия. Или вообще… внебрачные». Это я знаю.