Без гнева и пристрастия - Юрий Евгеньевич Яровой

Я утащил ее в буфет, заказал обед и попросил принести стакан вина. Но от вина она отказалась. Тогда я вино выпил сам и пошел на кухню выпросить стакан горячего кофе. Но стыдить, а тем более ругать Любашу — сил у меня не было. Я ей только сказал, что отдал деньги отчиму, а мать не видел — была в бане. Не заикнулся я даже о том, что видел ее младших — сестренку и братишку. Да она о них и не спрашивала.

Вернулись мы в Губу вечерним поездом. Тем самым, которым позавчера уехала в Город моя Галочка. Эх, Галочка… Только при подъезде к Губе Любаша оживилась, даже вспомнила, как уезжала из Рудянки, но тут же осеклась.

Расстались мы на площади Памяти павших.

— Иди дальше сама, — сказал я Любаше, даже не заметив, когда я с ней перешел на «ты». — Никто тебя не укусит.

— Пойду, — сказала Любаша и не сдвинулась с места. Я махнул рукой — ну тебя ко всем чертям! И пошел домой.

— А завтра! — крикнула мне Любаша в спину. — Вы придете?

Я опять отмахнулся — отвяжись ты от меня, ради бога! Но она мой жест истолковала по-своему:

— Я вам позвоню, ладно?

Так звонко выкрикнула — чуть не на всю улицу! Эх ты, Любаша — вруша… И все же я ей был даже благодарен: если б не поездка в Рудянку, что бы я делал весь день один? Но впереди еще понедельник.

XXIX

А в понедельник на службу не явились даже двое: Галочка и Телегин. Но если с Галочкой понятно — день без содержания, то что случилось с Телегиным?

— Послушай, Андрей, почему нет Ивана?

— Хы, — скопировал телегинское изумление Волошевский.

— Опять, думаешь?

— А что тут думать?

Плохо дело. Очень плохо. «А ты знаешь, что с нового года по штатному расписанию у нас должно остаться всего три следователя?» А Василий Николаевич никогда ничего понапрасну не говорит.

— А может, у него грипп? Или язва опять обострилась?

— Сходи узнай, — иронически прищурился Волошевский. — Ты же у него в друзьях.

Ну да! Если к Телегину попадешь в гости… Так просто от него не выберешься. Выясню по телефону.

— Алло, школа номер семь? Будьте добры, попросите Телегину… На уроке? Передайте ей, пожалуйста, чтобы она позвонила в горпрокуратуру. Спасибо.

Я посмотрел на часы: без пяти двенадцать. Еще только без пяти двенадцать…

И вдруг явился Кружилин. Открыл неслышно, как Василий Николаевич, дверь, просунул голову в комнату…

— Простите, не знаю вашего имени-отчества… Можно зайти?

— Заходите, — удивился я нежданному гостю. — Вы же на постельном режиме!

— Да, — отмахнулся Кружилин. — Ночь лежишь да еще день лежать… Бока отлежишь. Здравствуйте, — протянул он руку.

Я, несколько замешкавшись — первый, по-моему, случай, чтобы в этой комнате подследственный подавал руку следователю! — поздоровался:

— Добрый день. А выглядите вы неважно. Так с чем вы…

Но тут зазвонил телефон.

Трубку взял Волошевский.

— Это тебя, — послушав, сказал он с ехидной улыбочкой.

— Слушаю… А, это ты, Маша! Что с твоим Телегиным? Язва? Понятно. А чем лечит? Тоже понятно… Что мне понятно? — И тут я услышал, что Маша плачет. — Маша, что с тобой? Озверел, говоришь? Ну, так… Ушла уже? А чего тогда плачешь?

И то, что я услышал, огорошило меня настолько, что я, уже положив трубку на место, с минуту, наверное, сидел, тупо уставившись на чернильный прибор.

Сначала Маша сказала о том, что мне было уже известно: Телегин по настоянию Василия Николаевича решил со своей язвой наконец расстаться. По этому поводу он, оказывается, прошлую неделю проходил всякие обследования, а сегодня утром… Я долго ждал, пока Маша проревется и немного успокоится. «А сегодня утром, Валя, ему сказали, что операцию делать не будут».

Маша, конечно, женщина с излишком фантазии — как большинство, видимо, женщин. Однако я и сам знаю, что врачи отказываются вырезать язву практически в двух случаях: когда ее можно вылечить лекарствами, то есть на ранней стадии, или когда уже не язва, а запущенный рак. Говорить о том, что у Ивана язва на ранней стадии, — не приходится… А если учесть, что Иван, оказывается, на обследовании не был уже с полгода — все некогда… Вот тебе и некогда.

Я как мог успокоил Машу, пообещал все выяснить немедленно, но ничего немедленного придумать не мог. Сидел, тупо уставившись на чернильный прибор, а в голове так же тупо вращались какие-то идиотские мысли о том, что на прошлой неделе по моей инициативе Василий Николаевич Ивану устроил «разговорчик»: зачем я его послал в гастроном за мятными конфетами? Может, и обошлось бы без «разговорчика»… Потом я все же оторвался от созерцания чернильного прибора, поднял голову и увидел, что передо мной сидит Кружилин. Сидит и смотрит на меня недоумевающим взглядом.

— Так что с вами? — спросил я его.

— Видите ли, — замялся он, и поперек его лба залегли глубокие морщины. — Я прошлый раз не то вам сказал. Вот, думал, думал… Я был на завалочной площадке, когда… До несчастного случая, одним словом. А не предупредил его. Алешу не предупредил.

О, это уже лучше. Совесть у этого человека, выходит, все-таки есть. И честное слово его, возможно, кое-чего стоит.

— О чем вы не предупредили?

— Да вот… Чтоб не начинать работы в межконусном пространстве до моего разрешения. Чтоб приготовить завалку из глины — время, конечно, нужно. А ему, Алеше, откуда это знать? Это я должен знать. А я вот… Виноват, одним словом. Судите.

— Судить будет суд…

Я вытащил из стола папку с материалами по