Без гнева и пристрастия - Юрий Евгеньевич Яровой

со всеми своими сорока одежками? И даришь ты ведь другим свои листки не потому, что так тебе хочется и так тебе лучше, а потому, что знаешь: иначе нельзя. Попробуй обособить свое «я» от «мы», и ты, несмотря на свои сорок одежек, околеешь и превратишься в ничто, не дожив до рассвета. Так дари же людям без жалости и не жди от них обязательной благодарности в ответ. Пусть тебе наградой будет лишь мимолетное слово, но это слово будет искренним и чистым, как луч, дарующий жизнь живому…»

Этот монолог я Галочке так и не решился произнести. И не только потому, что все это сумбур сплошной и дамская логика. Просто представил Галочку слушающей… «А с какой стати ты считаешь меня эгоисткой? У тебя есть к этому основания?» Нет, Галочка, у меня к этому оснований нет — вот поэтому я и отмолчался. Обидеть человека нетрудно. Даже когда имеешь все основания…

А за окном бесконечной лентой текла заснеженная тайга, автобус выл на увалах, скрежетал металл под полом, дорога сопротивлялась автобусу, и такое же сопротивление исходило и от Любаши, не желавшей возвращаться в свою Рудянку.

— Люба, почему вы не хотите увидеть своих родных? У вас ведь там кроме отчима есть и мать. Разве она вам не рада будет?

Любаша в ответ только передернула плечами. Как понимать твой ответ, Любаша? Не хочу — и все? Или: ну и что? Они мне столько насолили за девятнадцать лет, прожитых в их доме, что мне легче пойти на каторгу, чем переступить порог их дома…

Да, может быть и так — в жизни и не то бывает. Однако, Любаша, никогда зло, отвеченное на зло, не приносило добра. Это не то же самое, что в математике: минус единица, помноженная на минус единицу, дает плюс.

— Ладно, Люба, я пойду к вашему отчиму один. А вы меня подождите на автостанции. Где ваш дом?

Любаша наконец оторвалась от автобусного окна. Теперь она рассматривала свои ладони, затянутые в шерстяные перчатки.

— Машинистов, двенадцать, — прошептала она так тихо, что я едва расслышал. — Возле вокзала.

Возле вокзала… Грустное это место — вокзал. Вот и у тебя, Любаша, с вокзалом связаны одни неприятности. А про меня и говорить нечего. Мне часто, Любаша, снится уходящий поезд, а я бегу, бегу за ним по рельсам… Разве догонишь поезд?

— Люба, у вас никогда не возникало желания догнать уходящий поезд?

— Догнать? — удивилась Любаша. — Поезда нужно не догонять, а встречать.

Мудрая ты, Любаша. Я как-то упустил из виду, что на вокзалах не только провожают, но и встречают. Сколько раз я встречал мою Галочку, пока она заканчивала институт! И с цветами, и с пирожками… А чаще — просто так.

«Галочка! Ты приехала? Неужели это ты?» — «Нет, — смеялась Галочка. — Это не я. Я сижу в библиотеке и долблю право. Понятно?»

Мне все было понятно, я подхватывал Галочкин портфель, кружил Галочку по перрону…

«Дурак ты, Валька. Разве можно целоваться на людях? Мы ведь не женаты…» — А это уже шепотом. На ухо. И убегала. К автобусной остановке. А потом… А потом Галочка уезжала. И вокзал мне казался пустой мусорной корзиной.

Но Любаша права: поезда все-таки надо не догонять, а встречать. Встречать с музыкой, с цветами!..

— Значит, Любаша, поезда надо не догонять, а встречать?

И опять Любаша передернула плечами в ответ…

— Что вас мучает, Любаша? Вы на меня сердитесь?

— Нет, — ответила Любаша, помедлив. — Не сержусь.

— А что же вас тогда мучает?

— Вам не понять.

— Неужели я такой тупой, что не понять?

— Вы не жили в общежитии.

А! Вот в чем дело! Товарки заели…

— Во-первых, Любаша, я жил не только в общежитии, но даже в казарме…

— У вас своя квартира, — перебила меня Любаша. — Вы ни от кого не зависите.

Ого! Откуда она знает, что у меня квартира?

— Да уж — квартира! — усмехнулся я. — Двенадцать квадратных метров. Сорок квадратных метров голых стен и двенадцать — грязного пола.

— Все равно это ваша квартира, — упрямо повторила Любаша. — А стены и потолок можно побелить. — Она подняла на меня свои темные заплаканные глаза. — А если бы вы побелили стены и потолок, покрасили пол хорошей краской… Я, например, очень люблю желтые полы — как яичный желток, и купили бы хорошую светлую мебель… сервант, круглый стол, раздвижной, конечно, книжный шкаф, диван, гардероб…

— Пощадите! — взмолился я. — Куда я все это всуну в свои двенадцать метров?

— Гардероб можно не покупать, — пощадила меня Любаша. — Можно сделать и закрытую вешалку.

— А почему гардероб? Может, книжным шкафом пожертвовать? — удивился я.

— Но как же без книжного шкафа? Это же мещанство! Жить без книг? Не понимаю, — пожала плечами Любаша.

Я был пристыжен: такая искренность!

— Да вы просто гениальная хозяйка, Любаша!

— А на ковер можно повесить что-нибудь интересное, — с увлечением продолжала Люба. — Кинжал, например, или ружье. Вы не охотник?

— Нет, Любаша, — рассмеялся я. — И не рыбак, и не охотник.

Остаток пути мы проехали почти в согласии. Любаша, правда, еще дулась на меня немного — смотрела все в окно, но между тем расспрашивала, как выглядит моя комната, что в ней стоит, какие у меня соседи, и на все мои ответы давала резонные советы.

— Письменный стол для такой комнаты не годится. Вам лучше купить секретер. И мыть полы в коридорах и на кухне вам не к лицу. Лучше попросить или нанять какую-нибудь женщину. Хотите, я буду приходить и мыть полы вместо вас, когда придет ваша очередь?

— Ну что вы, Любаша! — мне было не по себе от такой заботливости. — Я уж что-нибудь придумаю сам.

Оставаться на автостанции Любаша не захотела. И я ее понимал: Рудянка — не Москва, здесь по крайней мере треть жителей