Без гнева и пристрастия - Юрий Евгеньевич Яровой

Я так и рухнул. С кровати на пол.

— Даже с тремя, Галочка! Вера Петровна, Простова и Любаша.

— А кто это — Любаша? Хм, а кто это в самом деле?

— Потенциальная свидетельница по делу о хищении личного имущества гражданина Зорянкина Алексея…

— Не морочь мне голову! Я, как последняя идиотка, купила ему билеты на Бергмана — нет самому позаботиться!.. А он, видите, со свидетельницей…

— Галочка, не надо, — взмолился я. — Я люблю тебя, — только тебя, Галочка!

На Галочку мое признание не произвело никакого впечатления. Она даже не заметила, что впервые (впервые, черт возьми!) я сказал ей «люблю». И не важно, что сказал я это не в состоянии экзальтации или аффекта. Важно, что я, сидя на полу у ног моей божественной Галочки и молитвенно глядя в ее разъяренно-прекрасные, бездонно-серые глаза, сказал: «Я люблю только тебя, Галочка!»

— Меня не интересуют твои адюльтеры, — заявила Галочка, вставая с кровати. — Но мне обидно, что мой самый близкий друг плюет… игнорирует мое любое желание.

Ага. Уже не муж, а только друг. Пока самый близкий, самый.

— Я тебе говорила, что сегодня идет Бергман?

Я пожал плечами. Кажется, говорила. Разве упомнишь все, кто и что говорил сегодня? Но так с Галочкой разговаривать нельзя. Она и без того обижена — пропали билеты на самого Бергмана! Черт бы побрал этого Бергмана с его «Земляничной поляной».

— Я тебе о Бергмане говорила еще вчера, — мстительно заявила Галочка.

— Идем, — сказал я решительно, вставая с пола.

— Куда идем? Куда идем?! — спросила меня Галочка со слезами в голосе. — Сеанс уже заканчивается!

Я глянул на часы — девять с четвертью. М-да, долго ты сегодня добирался до дому, товарищ Зайцев!

— Еще сеанс будет. Идем.

— Так ты и достанешь билеты, — сказала Галочка, и в ее голосе я уловил звон капели. — Я простояла полтора часа.

Да? Самое большее — десять минут. Стала бы она стоять даже на Бергмана полтора часа!

— Идем, идем, — одевал я Галочку. — Где пропавшие билеты? Все в наших руках, даже Бергман.

А, будь он!.. Как я замерз, как я хочу завалиться под теплый пушистый плед!

Билетов в кассе не было. Галочка тихо злорадствовала. И тогда я призвал на помощь всю свою наглость. Я вытащил из кармана красное с гербом удостоверение и сунул его под нос вахтерше, охранявшей ДК от непрошеных гостей.

— Прокуратура. Директор Дома культуры у себя?

— У себя, — привстала со своего стула вахтерша.

Но на директора ДК, я знал, мое удостоверение произведет гораздо меньшее впечатление. Поэтому я и не стал совать его ей под нос, а просто сказал, кто я и что по служебным делам (видит бог — это правда!) я опоздал на восьмичасовой сеанс. «Разрешите по этим билетам посмотреть сеанс в десять. Жена ждет у касс».

Директор робко взяла мои билеты (что они — кусаются?), повертела и вернула со вздохом:

— Возьмите в фойе два стула. Приставьте к восьмому и седьмому рядам справа.

— Спасибо.

Кажется, впервые за четыре года супр… совместной жизни мы с Галочкой сидели на разных местах и я не держал во время сеанса ее руку в своей. Но Бергмана мы все же посмотрели. И лучше бы мы его не смотрели.

— Понравился? — спросила Галочка, как только загорелся свет.

Нет, мне этот фильм решительно не понравился. Я вообще не понял, почему вокруг «Земляничной поляны» поднялся такой шум? Эротика? Да, конечно… Моэм, конечно, прав, утверждая, что наиболее сильным ощущением, которое может испытать человек, является физическая любовь. Ну и что? В конце концов человек, может, потому и стал человеком, что свои собственные, богом данные потребности сумел подчинить духовным. Однако я понимаю, что моя точка зрения чересчур банальна, а может, и старомодна. Поэтому я и промолчал.

— Конечно, фильм тебе не понравился, — безошибочно определила Галочка. — И ты жалеешь, что пошел со мной в кино.

— Ничего я не жалею. Я всегда хожу с тобой в кино с удовольствием.

— Да, разумеется, — сказала Галочка, но с такими грустными нотками в голосе, что мне стало не по себе: неужели я ее так расстроил своим «не понравился»?

Мы вышли на улицу. Был поздний морозный час. Город уже спал. На площади было тихо и пусто. Громко хрумкал под ногами снег, от плотины доносился глухой монотонный шум сливной воды. Вот и все звуки. Я люблю такие тихие, покойные вечера, чистый, колючий от мороза воздух.

— Знаешь, — сказала Галочка, и я опять в ее голосе уловил грустные нотки, — меня иногда страх берет: вот так и пройдет вся жизнь. Завтрак, работа, обед, работа и в заключение ужин. Иногда — Бергман. А я хочу жить. Жить, понимаешь?

Я молчал — все это мне было хорошо знакомо.

— Ну вот ты. Что ты сделал, чего добился в свои двадцать семь лет? Пустяковые анекдотические дела. А ты ведь умный, талантливый — я знаю, знаю, не пытайся опровергать меня. Я тебя изучила достаточно, чтобы так говорить. Но никто тебе в прокуратуре не поручит ни одного серьезного дела. Тебя один раз посадили в какие-то сани, и ты теперь будешь в этих санях катиться всю жизнь. Неужели ты этого не понимаешь?

— Почему не понимаю?

— Нет, ты этого не понимаешь. Ты не понимаешь, что тебе отсюда надо уехать. Надо набраться мужества и сломать устоявшуюся жизнь. Тебе еще только двадцать семь, ты еще сможешь добиться многого. Я не хочу так жить, понимаешь?

— Как жить?

— Ну так, как сейчас: ты сам по себе, а я — тоже сама по себе.

Это тоже для меня не ново. Нас давно считают мужем и женой, и она отлично знает, что я только