Без гнева и пристрастия - Юрий Евгеньевич Яровой

с горечью сказала Галочка. — Я удивляюсь, как Василий Николаевич до сих пор еще не догадался, что ты в этом деле запутался, словно… Ты ж не новичок, Валя. Я просто с ужасом думаю о том, что будет, если Василий Николаевич или прокурор узнают о том, что ты дал честное слово искать… Боже мой, это ведь надо додуматься, что искать! С ума ты сошел, что ли? Зачем все это тебе? Почему ты всегда впутываешься в дела, которые к твоей работе не имеют никакого отношения? Тебе жалко этого Зорянкина? Тебе всех жалко, ты готов оправдать всех подследственных. Уйди ты из прокуратуры, нечего тебе здесь делать с твоим характером.

— Галочка… А ты знаешь, что мне сказала главврач? «Теперь жизнь больного в ваших руках». Понимаешь, что это значит?

— У тебя каждый раз так получается, что в твоих руках оказывается если не жизнь, то судьба. Ты все преувеличиваешь.

— Но как же, Галочка? Это ж люди. Даже если они и ошибаются… Разве у тебя никогда не возникало желания понять, что случилось с этим человеком?

— С каким человеком? С подследственным? Зачем тебе это нужно? Твой долг установить истину и квалифицировать состав преступления. Почему ты вечно методы следствия путаешь с целью?

— Но…

— Что «но»? Я не права? Ведь тебя все время ругают, а не меня. Ты должен немедленно прекратить это ложное дело. Подумай хотя бы о том, в какое положение ты ставишь Андрея Всеволодовича. Зачем ты возбудил дело? У тебя нет для этого никаких оснований, кроме твоего дурацкого честного слова.

— Почему нет никаких оснований? Авария была? Была. Человек пострадал? Пострадал…

Галочка посмотрела на меня с таким невыразимым сожалением!..

— Галочка, почему ты так плохо обо мне думаешь? — с тоской вырвалось у меня.

— Я не думаю, а знаю. Пусти меня, я пойду домой.

— Галочка!

— Пусти. Не провожай меня, я сама дойду. Иди спать, завтра тебе рано вставать — проспишь.

И она ушла. Кажется, впервые ушла одна, а времени — час ночи! Какой же я болван!

Я лежал под теплым пушистым одеялом и курил. Но сон ко мне не шел. Меня мучили стыд и раскаяние. Как я мог отпустить ее одну? И зачем я вообще ее отпустил? Последний месяц она к своей бабке-пенсионерке почти не заглядывала. После работы мы с ней катались на лыжах или шли в кино. Потом ужинали в столовой или в кафе, а то набирали чего-нибудь в гастрономе и устраивали пир дома. Я был счастлив. Я был бы совсем счастлив, если бы у нас с ней каким-нибудь образом разрешился этот проклятый вопрос со свадьбой. Но Галочка никак не желала устраивать свадьбу в «Металлурге»: «Устраивать свадьбу в ресторане, по-моему, могут только умалишенные. Ты подумай: будем мы с тобой сидеть посреди зала, а вокруг — пьяные физиономии. И будут орать: «Горько!» Ужас. Я еще с ума не сошла».

Однажды она, вернувшись от родителей, проговорилась: «Я советовалась с мамой. Она не возражает, чтобы мы временно пожили у них».

Не возражает? Ну — извините. Тогда я возражаю. Когда я был дворником, ее мама обо мне знать не желала. Ее мама ничего не имела против, чтобы у ее совершеннолетней дочери был любовник, пусть даже  д в о р н и к  с  н а ш е г о  д в о р а, но знать его?!

Ее маму я близко видел лишь раз. Я почувствовал на себе чей-то изучающий взгляд и выпрямился. Я сразу догадался, что эта хорошенькая дамочка в модных высоких сапожках и элегантном серо-голубом пальто и есть Галочкина мама. Возможно, и до нее дошли слухи, кто на самом деле дворник с нашего двора и какое отношение он имеет к ней самой, вернее — к ее дочери. Иначе чем объяснить этот бесцеремонный оценивающий взгляд?

Мы ничего не сказали друг другу, хотя я, как и положено благовоспитанному дворнику, поклонился жительнице моего участка. А она, как и положено благовоспитанной даме, тоже слегка кивнула в ответ. Потом она прошествовала к воротам, а я опять стал усердно долбить лед на тротуаре.

Вот и все. Больше мы не встречались. Мы оба инстинктивно избегали встреч: оба были, как я понимаю, шокированы первой встречей. О н а: ведь надо же, моя Галочка, моя умница и красавица, влюбилась в такого вахлака! Да из него никогда не выйдет путного юриста. Дворник — вот его место и призвание! Но я уверена, что это увлечение несерьезное. Пройдет. И вмешиваться в это дело не нужно — Галочка сама все поймет. Пусть пока позабавится пикантной ситуацией.

А я: если меня заставят улыбаться этой дамочке, я повешусь на собственном галстуке!

Более конкретного мнения о Галочкиной маме у меня, естественно, не было. Да и как можно судить о человеке по одному взгляду? Но ее взгляда для меня было достаточно и одного. Удав и кролик.

С Галочкой мы о ее родителях не говорили никогда. Видимо, она знала мое мнение о своей маме, а может, инстинктивно чувствовала, что ничего путного из этого разговора не получится. Я думаю, она была даже рада, что мы оба старательно обходим тему «мама-папа». Я знаю, ее любовь ко мне была далеко не сладкой, и она не раз плакала в мою подушку (еще там, на квартире дворника), чувствуя себя глубоко несчастной.

Это бывало после очередных именин или какого-нибудь другого праздника у Галочкиных родителей. Галочкины родители любили отмечать праздники. Квартира у них была на втором этаже, и в такие «красные дни» из открытых форточек, а летом и из окон лилась музыка, доносился смех женщин, возбужденных вином и тягучим аргентинским танго. Аргентинское танго в этой квартире обожали до одурения. Я считал: раз, два, три… Потом бывал небольшой перерыв с тостами и закусками и снова аргентинское танго: четыре, пять, шесть… Я знал: больше десяти танго Галочка не выдержит. Я бесшумно ходил под освещенными окнами и считал аргентинские танго…

Галочка выскакивала из подъезда возбужденной, взбудораженной. Она пахла сладкими духами, дорогими кушаньями и коньяками.

А потом плакала. Она билась головой, стараясь вытряхнуть из нее коньячный угар и одурманивающий шепот в