Без гнева и пристрастия - Юрий Евгеньевич Яровой

ошибся. Главное у нее были глаза. Они жили самостоятельно, в них нужно было вглядеться раньше. Как я был слеп, приняв их хозяйку за одну из тех пташек, которые порхают по магазинам, щебечут на вечерах танцев в ДК! Передо мной, отхлебывая чай маленькими неторопливыми глотками, сидела женщина, знающая цену не только себе, но и мне самому. О, женщины с такими глазами умеют добывать в жизни и кое-что поважнее японского фарфора! Как я этого не понял сразу? И красива она, черт побери, красива именно этой уверенностью в себе — какой, однако, прекрасный контраст между большими, чутко реагирующими на все губами и холодным властным взглядом!

— Да, а… Вы ведь втроем живете? — спохватился я, поняв, что неприлично так рассматривать девушку. Но она даже не смущается! — Любаша говорила… Валя Зимина, да?

И вновь усмешка изогнула ее большой чувственный рот… Черт побери, она же смеется надо мной! Она отлично знает, кто я! Неужели от Любаши? Ну и наплевать. Переживем. Кое-что я уже выяснил — как вот только теперь перейти к главному?

— Вот, — сказала она, указав на кровать рядом со мной.

— Ага, — оглянулся я. — Это ее кровать?

На кровати лежала книга: Сомерсет Моэм «Подводя итоги». Когда-то я это откровение читал — странная, надо сказать, книжка, странная…

Я протянул руку, открыл обложку… Фотоснимок.

Конечно, нехорошо без разрешения рассматривать чужие фотокарточки, я бы и не стал заниматься подобной перлюстрацией, если бы не… Если бы на снимке не был снят мой Зорянкин.

Нет, там был не один Зорянкин. На снимке было человек десять — очевидно, какой-то пикник: бутылки, консервы, стаканы и прочее. А вокруг веселые, поющие!.. А на переднем плане Огуренкова и Простова, а между ними… А между ними сидел мой Зорянкин. Но какой же, однако, счастливый на этом снимке мой подопечный!

Снимок меня сразил. Но чем именно? Работали они на одном комбинате, жили рядом — через стену… Почему бы им не выбраться вместе и на пикник? И все же… Нет, нет, не надо фантазировать, остановись, товарищ Зайцев! Я закрыл, против воли, господа присяжные, закрыл книгу с фотоснимком, пожав плечами — неисповедимы пути господни!.. Повернулся и… буквально наткнулся на взгляд Простовой. Фу ты, ну и тигрица!

— Любопытная книжка, правда? Вы читали? Сомерсет Моэм! Гигант мысли!

Я нес еще какую-то чепуху, а Простова сверлила, очень мило улыбаясь при этом, сверлила меня какими-то стеклянными глазами. Она знает, что в книжке лежит фотоснимок? А если и знает?

— Вам еще налить? — спросила она.

— Ради бога! — воскликнул я. — Такой мороз… Та есть, такой чай — просто чудо! Так вы работаете в проектно-конструкторском?

Господи, я ведь ее уже об этом спрашивал! Но она мне не ответила — она рассердилась на меня! И сейчас, я это чувствовал, она злится на меня за этот вопрос о ее работе неимоверно. Но какая связь между ее работой и… и…

— Я сам! — вскочил я. — Сам налью!

Но Простова тоже поднялась и взяла у меня из рук японскую чашку так бережно и нежно, что мне даже неловко стало: вот вахлак, она так дорожит этой чашкой, а ты — «Я сам!» И тут внутри меня вдруг что-то щелкнуло, завертелось, и дальше уже говорил не я, а какой-то чревовещатель внутри меня.

— А! — воскликнул я. — Так это о вас мне рассказывал мой друг Алеша Зорянкин! — Я заметил, со спины, черт побери, заметил, как она изменилась в лице и вздрогнула, как сбился при этом ее плавный, такой скользящий шаг, словно она была на катке или несла кувшин с водой на голове… — А! — снова завопил во мне чревовещатель. — Так это вы были тогда на пикнике? Ну да, это было в июле, такая стояла жара, что…

Простова споткнулась на гладком полу, изящная чашечка выскользнула у нее из рук, раздался жалобный звон… И чашечки не стало.

Я выскочил из-за стола.

— Извините. Ради бога, извините. Я не хотел… Я сам не знаю, как все получилось… — Я собирал осколки дорогой фарфоровой чашки, проклиная свою неуклюжесть.

За этим занятием меня и застала Любаша. Я не слышал, как она открыла дверь. А когда оглянулся, то увидел, что она стоит и смотрит на меня изумленно… М-да, я бы сам удивился, застав себя в такой нелепой позе на полу с осколками японской чашки.

— Вот, — сказал я смущенно, показывая ей осколки. — Разбил, понимаете.

— Ой! — воскликнула Любаша, разглядев, что я держу в руках. — Японская…

— Ничего, — откликнулась из-за ширмы Простова. — Я купила целый сервиз.

Другая бы на ее месте сейчас рыдала, уткнувшись в подушку, а эта… Полнейшая невозмутимость!

А потом она вышла из-за ширмы и с прежней усмешкой, прятавшейся в уголках ее большого чувственного рта, заявила:

— Люба, тебя товарищ следователь дожидается уже с полчаса.

Вот так!

XX

Так почему все-таки разбилась японская чашка? «А! Так это вы были тогда на пикнике? Ну да, это было в июле, такая стояла жара…» Что должно быть дальше? Раздался жалобный звон… Ну, ну! Шевели извилинами! «Ну да, это было в июле, такая стояла жара, что…» Что? Что? А, черт. Не вовремя разбилась чашка — на три-четыре бы секунды позже…

А дома меня ждала Галочка. Она меня, видно, ждала очень долго. Так долго, что уснула. Божественное зрелище — спящая Галочка! Тот не испытал настоящей нежности, кто не слышал дыхания молодой спящей женщины…

Я сбросил потихоньку пальто, шапку и на цыпочках прошел к столу. Отвернул лампу, чтобы свет не бил в лицо спящей Галочки, и присел на кровать. Это было с моей стороны чистейшим свинством — прикасаться холоднющими и наверняка синими губами к теплой и розовой Галочкиной щечке. Но удержаться от соблазна, видит бог, выше моих сил — не всегда человек властен над своими поступками.

— Ой, какой ты холодный, — сказала Галочка, капризно наморщив