Без гнева и пристрастия - Юрий Евгеньевич Яровой

И опять, прощаясь, я уловил в его глазах какой-то невысказанный вопрос. Но теперь я знал, о чем вопрос. О ком, точнее. И не вопрос, а панегирик: «Да вы отдаете себе отчет, на кого замахнулись?..»

XVI

Да, на душе у меня было прескверно. И не только из-за Кружилина. Все время, пока я разговаривал с Верой Петровной и Зорянкиным, у меня не выходил из головы этот дурацкий разговор с Галочкой: «Ты слышишь меня?» — «Слышу». — А сама молчит. «Ты слышишь?» А в трубке тишина…

В этом прескверном настроении я и приехал в прокуратуру.

В следовательской был один Волошевский.

— Привет, старик!

— Привет, юноша, — с любопытством уставился на меня Андрей Всеволодович. — Тобой тут усиленно интересовался Сидоренко. Велел, как объявишься, передать, чтоб немедленно явился на разговорчик.

— Ты серьезно? — обеспокоился я: что ему надо, моему шефу? Опять «разговорчик»?! И опять по делу Зорянкина? — Ты, старик, что-то сегодня в игривом настроении, а?

— В игривом? — улыбаясь, переспросил Волошевский. — Да вот сижу и размышляю: а не передадут ли на доследование твои хвосты» мне? Как-никак, а конец года, нехорошо, юноша, встречать Новый год с «хвостами», правильно? Много их там у тебя?

А, вот ты о чем! Не дает тебе покоя, Андрей Всеволодович, заявление Зорянкина… Что я думаю по этому поводу?

— Сам подчищу. Мои ведь «хвосты».

Улыбается. Ну что ж, улыбайся!

Я выгрузил из карманов бумаги: акт, выписку из истории болезни, записную книжку… Не густо. И тем не менее: «Это я Алешу проморгал…» Кому он, интересно, говорил об этом? Очевидно, вскоре после шестнадцатого… Но тогда почему это слышал Зорянкин? А, это он, наверное, сказал при переливании крови! «Возьмите, — говорит врачам, — у меня кровь…»

— Зайцев? — услышал я голос Василия Николаевича. Как он приходит к нам! Так тихо… Даже вздрогнул при его голосе. — Тебе разве не передавали, что ты мне нужен?

Хмурый. Хоть бы не из-за меня!

Я изобразил жест, который должен был обозначать: не успел, Василий Николаевич!

— Здравствуй, Зайцев. — Левая бровь взлетела выше правой. — Или мы с тобой уже здоровались?

— Извините, Василий Николаевич. Не здоровались. Здравствуйте.

Мы расселись по привычным местам: шеф, полуразвалившись, на своем деревянном кресле, а я у окна на стуле.

— Ну-с, выкладывай, — приказал шеф.

— Да выкладывать-то нечего, Василий Николаевич.

Левая бровь круто изогнулась и поползла вверх. Секунду-две шеф сверлил меня недобрым взглядом, затем перегнулся и забрал у меня из рук акт о несчастном случае и выписку из истории болезни. Пробежал глазами и бросил на стол.

— Это все?

— Почему все? История болезни…

— Это документ, но не вещественное доказательство, — перебил меня шеф и забарабанил пальцами по столу. А на лице его появилась саркастическая улыбка. — Однако вещественное доказательство успели списать?

Я уставился на него в недоумении: откуда ему это известно?

— Уничтожили брезентовый костюм. Он, конечно, тоже важен, но главное — личная одежда Зорянкина. А ее, похоже, похитили.

Саркастическая улыбка погасла.

— Почему «похоже»?

— Во всяком случае, ее на месте не оказалось.

Левая бровь опять изогнулась вопросительным знаком.

— И что же ты думаешь делать?

— Искать, Василий Николаевич.

— И сколько же ты намерен ее искать?

Я пожал плечами: кому это ведомо? А шеф в ответ пальцами начал выстукивать какой-то марш. Что-то ему не нравится — это ясно как божий день. Но что именно?

— А может, тебе еще сутки дать на размышление?

— Хватит, — пробурчал я. — Над чем размышлять? Авария была? Была. Человек пострадал? Пострадал.

Каждый мой вопрос и ответ на него шеф отстукал по столу четким ударом: так, так, так. А потом достал портсигар, закурил и повторил свой вопрос:

— И что же думаешь делать дальше?

Я опять удивленно посмотрел на него: что это с ним? Он же отлично знает, что я сейчас вернусь в следовательскую и напишу постановление о возбуждении уголовного дела. Тогда к чему этот странный вопрос о том, что я намерен делать дальше? Чего он вообще добивается от меня? Помощник прокурора Сидоренко, который всегда давит на нас: быстрей и жестче! Сидоренко, который, выступая на суде обвинителем, всегда требует максимальной меры наказания, сомневается в том, надо ли возбуждать уголовное дело по заявлению Зорянкина?! Ничего не понимаю…

— Вернусь в следовательскую и напишу постановление о возбуждении уголовного дела.

Несколько секунд Сидоренко в упор смотрел на меня, думая о чем-то своем, а потом вдруг заявил:

— Мне будет очень жаль, если четвертым лишним в этой самой следовательской окажешься именно ты.

Я посмотрел на него озадаченно. Нет, не шутит.

— Но это будет все же лучше, чем четвертый лишний Телегин, — сказал я, вымучив на своей физиономии беспечную улыбку.

— С Телегиным вопрос решен, — отрезал Василий Николаевич. — Не о Телегине речь идет, а о тебе.

— Как решен? Уже? — испугался я. — Этого еще не хватало! Был в нашей следовательской один настоящий следователь, и тот попал в лишние…

— Речь идет не о Телегине, а о тебе, — повторил Сидоренко раздраженно. — Вот, ознакомься.

И он бросил мне через стол лист бумаги. «Приказ. За неоднократные нарушения сроков ведения следствия…» Все ясно. У нас приказы не вывешиваются, а пускаются «по кругу» — под расписку, что ознакомлен.

— Расписаться?

— После Буркова, — сказал Василий Николаевич, отбирая у меня приказ, и только тут я сообразил, что он еще не подписан. А подписать его, судя по реплике шефа, должен сам прокурор, который сейчас был в санатории. У нас два язвенника — прокурор и Телегин. И вся разница