Без гнева и пристрастия - Юрий Евгеньевич Яровой

Поздоровался с соседом, который в одиночестве, сам с собой, играл в шахматы, сказал ему, что похолодало сегодня, на что он заявил, что, наоборот, сегодня потеплело, затем я зажег керогаз, набрал в чайник воды из-под крана, поставил на огонь, еще раз сказал соседу, что сегодня чертовски похолодало…

Галочка меня ждала… И все было так хорошо, что лучше, наверное, и не бывает.

А потом сосед постучал в дверь: «Чай закипел!»

— Не ходи, — прошептала Галочка на ухо. И я не пошел.

— А ты знаешь, Галочка, я все помню. Четыре года! Я все, все помню, — сказал я ей тоже на ухо и тоже шепотом. Но Галочке это почему-то не понравилось, и она слегка стукнула меня по спине.

— А почему?

— Нашел что вспоминать, — сказала Галочка сердитым шепотом. И я вспоминать не стал. Хотя так и не понял, почему ей не нравится вспоминать об этом. Но я не хотел портить настроение моей любимой в такой торжественный день. Хм, торжественный… «За это дело получишь выговор». Считай, получил — завтра объявит. Но выговор можно пережить. Не первый и не последний. А вот что я буду делать с зорянкинским заявлением? Искать долго, упорно… Черт меня дернул с честным словом! Если Василий Николаевич узнает, что я связал себя обязательством… «За это дело получишь выговор». А у Галочки на этот счет уже твердое мнение: «Ты неудачник. Василий Николаевич поручает тебе дела, за которые не берется ни один настоящий следователь». Отсюда логический вывод: я не следователь, а олух царя небесного. А может, она права? Такую ляпнуть глупость! «Вот вам мое честное слово…»

— Галочка, а может, принести чай?

— Хм… — сказала Галочка, и я тотчас расшифровал: лежи, зачем мне чай, когда под боком ты? Галочка, Галочка… Какие у тебя нежные, мягкие волосы! Возьмешь в руку — как вода. Струится по ладони теплая-теплая вода. А брови — жесткие. Колючие. Особенно, когда трогаешь их губами…

— М-м… — сказала Галочка, и я тотчас перевел: не щекочи. И вообще подальше со своими губами от моих ресниц, потому как они подкрашены тушью.

И вдруг я решился: какие у меня могут быть секреты от моей любимой?

— Галочка, я влип в такую историю!

И я все рассказал по порядку: про заявление Зорянкина, про аварию на домне, про Веру Петровну, невротическое кольцо и честное слово. Сначала Галочка слушала мою исповедь с закрытыми глазами, потом открыла их, нашла на подоконнике свои очки, посмотрела на меня с изумлением, с недоумением…

— Ты с ума сошел! — ахнула Галочка, вникнув в ситуацию. — Ложное следствие!

— Но почему ложное, Галочка? Я же должен расследовать заявление, оформить как полагается…

— Это уже все до тебя сделал Андрей Всеволодович!

— Ну и что! Дело можно возбудить вновь.

— Дело о хищении кожи?

— Ну зачем ты так, Галочка? Кожа — это… Ну, ты сама ведь все понимаешь. Когда у человека такой невроз… Я найду одежду… Кожа — это блеф.

— Какой блеф? В заявлении истца что написано? И ты будешь по этому блефу допрашивать людей, предъявлять обвинение?

— Да при чем тут блеф? Нарушение правил техники безопасности было?

— Андрей Всеволодович считает, что не было.

— Ну, это он так считает…

— А ты нет? Ты себя считаешь умнее его? И при чем тут авария, когда ты должен искать кожу? — наседала на меня Галочка. Теперь она уже не лежала, а сидела, и я смотрел на нее снизу вверх. — Ты ведь дал честное слово искать ее всерьез?

— М-м… — Черт бы побрал эту Веру Петровну! — Но понимаешь, Галочка, когда я Зорянкину сказал, что будет следствие, что я буду… Понимаешь, он прямо ожил!

— Какое это имеет значение? Ты не имеешь права заниматься этим делом!

— Как какое? — удивился я. — Человек, может, только этим теперь и живет…

— Не городи ерунды! Это в тебе заговорило твое дурацкое самолюбие. Дал, видите ли, честное слово! Его же у тебя вытянули, это честное слово. Это же шантаж на почве себя… самолюбия. И какое вообще может быть честное слово, когда речь идет о нарушении законности?

— Какое нарушение законности? — теперь уже возмутился я. Чего-чего, а законы я, слава богу, знаю. — В чем ты видишь нарушение законности?

— Нет, Валька, тебя не переспоришь. — Галочка запустила руки в мою шевелюру, притянула к себе. — О боже, почему ты у меня такой непутевый?

Что-то в ее голосе мне не понравилось, и я из ее рук высвободился.

— Что ты задумала, Галочка?

— Что, что! — фыркнула Галочка. — У тебя не хватает мужества даже на объяснение с Василием Николаевичем.

Я понял: она решила сама рассказать ему о моем честном слове. И об остальном — тоже. Она давно уже грозится, как она говорит, объясниться с нашим шефом по поводу моей персоны начистоту. А теперь такой предлог!..

— Послушай, Галочка, есть вещи… Как бы тебе сказать? Тут такая сложная история… Не могу я сейчас объясняться с Сидоренко. Пока сам во всем не разберусь как следует — не могу. Ты же знаешь, как Сидоренко иногда рубит сплеча. Виновен — к стенке! А как уж там он виновен, и виновен ли вообще — пусть суд решает. А тут такое дело… Может, у Зорянкина и в самом деле жизнь висит на волоске?

— Не выдумывай! Дал это дурацкое слово, а теперь не знаешь, как быть. Вот и все твои сложности, — фыркнула опять Галочка. — Сам выпутывайся, раз такой дурак.

Она вдруг отшвырнула плед и спрыгнула с кровати на пол.

— Отвернись!

Отвернись? Я бросился к ней, попытался ее обнять…

— Не трогай меня!

Я опустился перед Галочкой на колени, привлек к себе… Я видеть ее не мог