Без гнева и пристрастия - Юрий Евгеньевич Яровой

— А вас мальчишки любят. — И тут же, без паузы: — Вы домой?

— Нет еще. У меня семинар по УПК[2].

— А у меня истмат. Но я, пожалуй, сбегу. До свиданья!

В тот день я получал зарплату. Я подсчитал свои финансы — как раз хватало на приличный костюм. Ну что ж, начнем с костюма.

Костюм я выбрал темно-серый, с какой-то зеленоватой искрой. Мне он нравился и не нравился. По достоинству покупку оценила моя соседка.

Мы с ней опять встретились в буфете. Была огромная очередь — откуда столько набежало народу? Я уже собрался повернуть обратно, как вдруг услышал:

— Эй, сосед! Идите сюда!

Я обернулся — может, меня? Меня.

Она стояла в очереди третьей или четвертой и махала рукой: быстрей!

— Я беру сосиски, стакан кофе и эклер. Повторить?

— Повторить.

Эклер оказался пирожным.

На этот раз мы никак не могли найти свободного столика. Одно свободное место, опять одно…

— Давайте перекусим на подоконнике?

— С удовольствием, — согласился я.

Подоконник был низкий — она сидела, а я стоял перед ней.

— Не смотрите на меня сверху вниз, — потребовала она. — Противно смотреть на жующую женщину.

Я бы не сказал. Она очень мило расправлялась со своими сосисками. Но приказ есть приказ, и я присел перед ней на корточки.

— Вы сделали очень удачную покупку, — неизвестно чему рассмеялась она. — Немецкий?

— Не знаю.

Я и в самом деле не знал. Импортный, да и только. Тогда она деловито вытерла руки о платок и потребовала:

— Расстегните пиджак.

Я расстегнул. Она бесцеремонно отвернула полу.

— Конечно, немецкий.

Быстро расправилась с эклером и заявила:

— А у меня сейчас истмат.

— Опять удерете?

— Опять удеру.

— Ну и я тогда, пожалуй, удеру.

— Вот и прекрасно, — обрадовалась она. — А то сидеть одной на дневном кино…

Она изобразила на лице смертельную скуку.

Мы смотрели какую-то муру. Смотрела главным образом она. А я — изредка. Сидел, украдкой поглядывал на точеный профиль своей соседки и никак не мог утихомирить свое разбушевавшееся сердце: тук-тук… Как на экзамене по праву.

— Почему вы решили стать юристом? — спросил я шепотом, наклонившись к ней.

— Не юристом, а судьей, — ответила она шепотом тоже, не отрываясь, однако, от экрана.

— Ну — судьей…

— А вы хотели бы меня видеть сереньким инженером среди тысяч других подобных?

— Нет, но… Судей ведь тоже много.

— Судья всегда один. У себя на участке, в районе, в городе. Один, понимаете? Он избирается, а не принимается на работу.

— Кажется, понимаю. Аут Цезарь, аут нихиль. Цезарь или ничто, — пробормотал я, смутившись от собственного нахальства.

— Что вы сказали? — оторвалась от экрана и с любопытством посмотрела на меня.

— Да так… Сказал, что из вас получится отличный судья.

— Вы владеете латынью?

— Да так… Факультативно.

— Скажите что-нибудь по-латыни, — потребовала она. Я подумал. Как странно устроен человеческий мозг: когда не надо — латынь из тебя лезет сама, а когда надо — пустая голова!

— Гаудэамус игитур, ювенес дум сумус!..[3]

И так далее. Два куплета. Хорошо хоть, что в зале было темно и не видно было, как я покраснел. Но Галочка перевода не потребовала.

— Какой красивый язык, — сказала она. — Как звон меди. Вы меня научите говорить по-латыни? А то нас только термины заставляют зубрить.

— Конечно. Но я не знаю как.

— А так же, как учили сами.

— Но я не учил.

Она опять оторвалась от экрана.

— Вы что — вызубрили две цитаты?

— Нет, почему же…

— Тогда скажите по-латыни: «Я рад вас видеть».

— Авэ, Цезарь, моритури тэ салютант! — выпалил я, не задумываясь.

Она посмотрела на меня подозрительно.

— Опять Цезарь? Переведите!

Переводить мне не хотелось: бог знает еще, что подумает! Но такой требовательный тон!

— Здравствуй, Цезарь, идущие на смерть тебя приветствуют, — пробормотал я так, чтобы она по возможности ничего не поняла.

— Я рада, что вы во мне видите Цезаря, — насмешливо протянула она, убрала свою теплую мягкую ладошку и отвернулась к экрану. — Как же вы учили латынь?

— Читал. Ну и запоминал.

— И все?

— Все как будто.

— Значит, у вас блестящая память. Скажите мне еще что-нибудь. О Цезаре. — В ее голосе проскользнули иронические нотки. — А вы самого Цезаря читали?

— Читал.

Она повернулась, вновь с любопытством уставилась на меня, а потом я опять почувствовал на своей руке ее ладошку.

— А что? — спросила она шепотом и заинтересованно.

— Записки о галльской войне, — ответил я неохотно — еще заставит цитировать на память!

— И что-нибудь помните?

Теперь она смотрела не на экран, а на меня. Пришлось вспомнить.

— Эксиква парте аэстатис реликва Каэзар ин Бриттаниам…[4]

Я ей бормотал «Записки» Цезаря до тех пор, пока на губах не почувствовал ее палец. И сладко-дурманящий аромат духов, от которых у меня в одно мгновение вылетела из головы вся латынь вместе с русским языком. Я осторожно придержал ее ладошку у губ и до конца сеанса с ней, с ладошкой, больше не расставался, бережно перебирая губами ее мягкие, шелковистые на ощупь пальчики…

А потом мы гуляли по городу. Шел мягкий густой снег. Но во мне ни разу не шевельнулся мой долг дворника. Я начисто забыл, кто я, где я и что