Без гнева и пристрастия - Юрий Евгеньевич Яровой

— Ну вот, мы и пришли домой, — сказала она, и только тут я сообразил, что мы стоим около моего подъезда. — Спасибо за хороший вечер. И за латынь, — чуть усмехнулась она.

А я вдруг сообразил, что весь день бродил с девушкой, которую даже не знаю, как звать. Потом, на другой день, от ее однокурсников я узнал, что все ее зовут Галочкой.

VIII

Заводская площадь. Шеренга портретов передовиков производства, темно-зеленые железные ворота, три двери проходной и старинное белое двухэтажное здание заводоуправления. Акты о несчастных случаях хранятся в отделе техники безопасности и в завкоме профсоюза — это я знал. Отдел техники безопасности расположен, как я помнил, где-то за мартеновским цехом, а завком — в заводоуправлении. Туда я и пошел. Ближе.

Зашел, представился секретарше, для вящей убедительности показал удостоверение.

— Федора Николаевича нет на месте, — прощебетала секретарша. — А… вы по какому делу?

Я объяснил.

— Ах, по несчастному! — просияла она. — Несчастными у нас заведует зам. А замом у нас сейчас Островников Владимир Владимирович. Он на месте. Как выйдете, так первая дверь направо.

Постучал в первую дверь направо. В кабинете у стола стоял мужчина лет сорока пяти в отлично сшитом костюме, в белой рубашке с накрахмаленным воротником и скромной серебряной булавкой на галстуке. Узкое, гладко выбритое и, очевидно, надушенное лицо… А мы, кажется, с ним уже где-то встречались.

— Позвольте спросить, а чем вызван интерес прокуратуры к данному случаю?

— Есть сигналы об ослаблении на комбинате техники безопасности, — ответил я уклончиво: чего ради я буду раньше времени посвящать его в дело?

— Да, — согласился Островников. — С травматизмом у нас неблагополучно. Старый завод, демидовский — что поделаешь? Теснота в цехах, старое оборудование… А на реконструкцию денег нет. Да и как реконструировать эти цехи, если они не могут быть приспособлены ни под современные машины, ни под современные темпы труда? Это, знаете, проблема из проблем. Тридцать таких старых заводов еще сохраняется в системе Уралчермета. И ничего пока не могут придумать — как с этими заводами быть. Закрыть нельзя — куда девать людей? Реконструировать — тоже, легче снести и построить новые цехи… Вот и маемся, да читаем дискуссии ученых на тему о том, каким они себе представляют будущее старых уральских заводов…

Говоря все это, он подошел к шкафу, порылся, вытащил папку, полистал:

— Вот вам акт об аварии, — и подал папку-скоросшиватель, раскрытую на нужной странице.

Я пробежал первые строчки: «Мы, нижеподписавшиеся, члены комиссии…» В первой части акт с рассказом Зорянкина не расходился. Но вот четвертый пункт уже наводил на размышления: «Вопреки инструкции по технике безопасности, запрещающей пользование бензорезами лицам, не сдавшим техминимума по устройству и обращению с бензорезом, т. Зорянкин…» Позвольте, но какой еще техминимум нужно сдавать инженеру?

Еще любопытней оказался пятый пункт: «В результате неумелого обращения с бензорезом т. Зорянкин сорвал с горящей горелки шланг с керосином и облил себя…»

Да, информация у Веры Петровны была точной: о газах в акте не было ни слова.

Под актом четыре подписи: самого Островникова, начальника бюро техники безопасности, заместителя главного инженера и… Кружилина. Вот так да!

Пока я читал, Островников продолжал комментировать — на этот раз уже сам акт:

— Вы, конечно, обратили внимание, что формулировка довольно мягкая. При составлении акта мы, разумеется, учли, что в должности поммастера Зорянкин работал всего две недели.

Да, конечно. Особенно, если учесть, что в этой «довольно мягкой» формулировке говорится о том, что Зорянкин грубо нарушил правила техники безопасности.

— Акт я должен у вас забрать, — сказал я, — снимите для себя копию, если она вам нужна. Нет, — заметив, что Островников собирается направиться с папкой к секретарю. — Не сейчас. Я зайду потом. У меня к вам пара вопросов.

— Пожалуйста, — с готовностью вернулся Островников к своему столу.

— Вы всерьез собираетесь не оплачивать бюллетени Зорянкина?

— Гм… — задумался Островников. — Если подходить к этому несчастному случаю строго по законодательству, то… — Он сожалеюще развел руками. — Но если прокуратура настаивает, то…

— А что же все-таки в таких случаях говорит закон? Травму-то Зорянкин получил не дома, а на производстве — верно?

Островников передернул плечами. Что говорит закон, он знал отлично, но закон он в данном случае видел в том, что скажет прокуратура. Если прокуратура нажмет на нас — что ж, придется оплатить.

— Завком, — пояснил свой жест Островников, — в таких случаях выносит решения на основании актов. Вы же понимаете, — с легкой, явно рассчитанной на взаимопонимание улыбкой продолжал он, — что оплата бюллетеня по травме — это… признание вины! А в данном случае мы за комбинатом вины не видим.

Островников сделал паузу, я это чувствовал по интонации и ждал, чем он закончит. А он, очевидно, ждал, как я отреагирую на его откровение. Не дождался и сказал:

— Но если прокуратура настаивает, то, я думаю, завком может рассмотреть заявление Зорянкина об оказании ему материальной помощи. Скажем, в качестве компенсации…

— В качестве компенсации увечья? — наивно удивился я.

Островников нахмурился. Ох, как ему не понравилась моя «наивность»! Но очень быстро сменил гнев на милость.

— Мы все ходим под прокурором, — с прежней легкой улыбкой стал он меня убеждать в своей лояльности к закону. — Но и вы должны нас понять: снизить травматизм мы можем только за счет реконструкции цехов. А где взять деньги? Если уж говорить начистоту, наш завод — дело прошлое…

И он пошел по второму кругу: опять Демидов виноват. Эта песенка о демидовском отмирающем заводе у них у всех, видно, такой веский аргумент, что, по их представлению, должен снять с них всякую ответственность за аварии и травматизм. Старая песенка!

— Скажите, а почему в состав комиссии по расследованию несчастного случая с Зорянкиным вы ввели Кружилина? — перебил я его. — Кто у вас отвечает за чепэ? Начальник смены?

И