Семейский сруб - Дмитрий Гаврилович Сергеев

Видно, Иннокентий жалел молодую кобылу: первые два дня телегу будет тащить Воронок, а Пашка пойдет в поводу. Старого коня решил не щадить напоследок. Так подумал Виктор, но ошибся: если уж кого и не щадил Бакшеев, так это кобылу.

— Но, падла! Шевелись! — кричал Иннокентий на чубарую, выводя ее из сарая.

Виктор глянул на лошадь, и ему стало не по себе: кобыла ходила жеребая, должно быть, последние дни. Ступала лениво и осторожно, раздувшееся брюхо тяжело колыхалось в такт шагам. Продолговатые глаза затуманены сонной поволокой. Она апатично дожевывала клок сена, мимоходом выхваченный из яслей.

— Пашка попрет, — заверил Виктора Иннокентий. — Смело клади семь пудов и сам садись поверх вьюка. Музыку только громче поднимет, а потащит.

Показная грубость Бакшеева в обращении с кобылой не могла обмануть Нукерова: он достаточно хорошо знал Иннокентия. На самом деле тот на свой особый манер — по-хозяйски — влюблен в чубарую и дорожит ею, охотно оставил бы ее дома, если бы не пообещал Виктору в письме зимой. Не такой он человек, чтобы отказаться от своего слова. А предупреждать Виктора, чтобы он поаккуратнее обращался с жеребой кобылой, тоже не было нужды: в свою очередь Иннокентий достаточно изучил Нукерова и во всем полагался на него.

Отъехали совсем немного, а воображалось, будто забрались в нетронутую глушь. С трудом верилось, что рядом, в трех-четырех километрах сквозь тайгу пролегла главная железнодорожная магистраль континента — о ней напоминал гул идущего вдали поезда. Ехали через лиственничный лес. В нем было немного ольхи и осинника. От болота угарно пахло чертовым багульником. В лесных прогалинах виднелась пустынная марь и торчали одинокие сухие жердины омертвелых стволов. При взгляде на них невольно щемило в груди. В зоне вечной мерзлоты почва — тонкий слой из палых листьев и хвои, скрепленный корневищами кустарников и мхов. Под ним камни и лед. Угнетенные лиственницы цеплялись за промороженную землю, тянулись к свету и теплу — судорожная кривизна стволов и веток запечатлела мучительную страстность этого порыва выжить.

В местах, где недавно прошел бурелом, обнажились вывороченные корни, искривленные и жилистые, точно руки. В них было столько живой выразительности, что у Путинцева зудели пальцы. Он уже много лет занимался лесной скульптурой. Увлекся еще тогда, когда занятие это не вошло в моду. Три года назад ему предложили выставить свою коллекцию, о нем написали в местной газете, а два снимка его скульптур попали в столичный журнал. С тех пор он загорелся страстью, стал готовиться к новой выставке. Отчасти это и послужило причиной, почему он так охотно поехал лечиться на дикий источник. Вокруг нетронутая тайга — богатство и разнообразие самых неожиданных форм!

Пауты и мошка остервенели. Воронок готов был выпрячься из оглобель. Даже Пашка, которая вяло шагала позади телеги, все время натягивала повод и нет-нет да и бухала себя по животу копытом. Путинцева каждый раз от этого внутренне передергивало — так она чего доброго переломает ребра будущему жеребенку.

Ступов намотал на голову полотенце чалмою, уверял, что так мошка меньше донимает. Его быстро разморило на жаре, он сидя подремывал и клевал носом. Каберов хлестал себя по красной шее и сердился:

— Зачем эта гадость нужна? Неужели нельзя придумать что-нибудь — истребить их!

Под колесами заколыхалась гать, зачавкали лошадиные копыта. Воронок поднатужился, к болотным испарениям и дурману чертова багульника подпустил навозного запаху. Мошкара живым, гудящим облаком висела в воздухе…

Телега с задранными кверху оглоблями стояла посредине поляны, словно и она тоже отдыхала после двухдневного перехода. На небольшом лужке сметаны два стога сена. Ближний из них видно от костра.

Здесь находился дальний сенокосный надел Бакшеева. Сено ему приходилось сшибать по копешке в разных местах. Хорошего луга, где бы можно было заготовить, сколько ему хотелось, среди тайги Иннокентию не удалось отыскать. А уж кто-кто, а он излазил все пади и сопки на добрую сотню километров вокруг.

Три года назад здесь также стояли два стожка. Как раз между ними вертолетчики облюбовали посадочную площадку. На опушке леса геологи поставили балаган, куда наспех стаскивали мешки и ящики с продуктами. Дальше груз переправляли вьюками на Воронке.

Видимо, Бакшеев подновлял балаган. Виктор заглянул внутрь: стальной трос, как и тогда, лежал в дальнем углу шалаша.

С этим тросом вышла забавная история. Виктору нужно было обследовать обнажения в ущелье Ужуя — двухсотметровую отвесную стену. Он заказал на базу партии альпинистскую веревку. На складе веревки не нашлось, и завхоз, по своему разумению, отправил в отряд двести метров стального троса толщиною в мизинец. Трос этот до конца сезона так и пролежал в балагане — тащить его в тайгу вьюком было бы глупо. А осенью про него забыли. После, уже на зимней камералке, Виктор составил липовый акт, будто трос утопили в реке, и его списали. Должно быть, Иннокентию Бакшееву стальной трос тоже не пригодился, иначе он прибрал бы его. Теперь так и будет валяться здесь до скончания века. Под слоем солидола ржавчина не скоро возьмет его.

В шалаше поместились трое. Виктор натянул себе двухместную палатку — на всякий случай он прихватил ее с собою. Вдвоем с Гришей им было просторно.

Воронок прискакал сам, едва поднялось солнце, — пригнала мошка, и, сонный, не шевелясь стоял возле дымокура. С завтраком покончили быстро. Гриша взял уздечку, отправился искать Пашку. В утреннем воздухе далеко разносилось позванивание удил в его руке.

Опыта вьючить коней ни у кого, кроме Виктора, не было. Он взялся распределять груз на вьюки. У Иннокентия Бакшеева имелись самодельные вьючные сумы-короба из сохатиных шкур, удобные и вместительные. Вторые вьюки были похуже — списанные экспедиционные сумы из брезента. Той осенью в конце сезона Виктор сам пожертвовал их Бакшееву. Они не столь удобны, потому что рассчитаны на специальные вьючные седла, каких в хозяйстве Иннокентия не водилось.

Виктор позвал на помощь Ступова. Воронок забеспокоился, скосил на вьюки большой и печальный глаз и заранее прогнул спину. Вдруг он запрядал ушами и громко заржал. Из лесу ему отозвалась Пашка — сквозь редколесье было видно Гришу, который вел