Мир глазами Тамы - Кэтрин Чиджи

Подойдя к раковине, она намочила полотенце для лица и заозиралась в поисках мыла. Но все кусочки были в моем гнезде.

– Не думаю, что… – начала она, медленно протягивая руку.

Я ее клюнул. И ощутил вкус крови.

Хвать-похвать. Вкусно, вкусно.

После этого они оба мылись только шампунем, терли себя им – одну подмышку, другую, пах – и все время смотрели на меня. Извращенцы.

Из-за репортажа по телевизору, или из-за ролика, или из-за того и другого сразу, но у меня становилось все больше подписчиков.

– За полмиллиона перевалило, – сказала Олигофрена. – Выходит, мы им сделали бесплатную рекламу.

– Зато наше дело получит бо́льшую известность, – сказал Брайан Холмс.

– Я взглянул, и вот, конь белый! – сказал я, разрывая пакет с чипсами из корзинки на холодильнике. Соль и уксус. Гадость. Я сбросил его на пол, открыл другой пакет. Сметана и зеленый лук. Тоже гадость. На пол его.

– Думаю, Бог говорит нам, что время пришло, – сказала Олигофрена.

В батончике мюсли оказался кокос, и мне это не понравилось. На пол. У крекеров немного затхлый вкус. На пол их.

– Блин-блин-блин, – бормотал я.

– Время точно пришло, – сказал Брайан Холмс. – Проблема в том, что мы не можем выпустить его в лесу, потому что не можем донести его до машины, потому что не можем посадить в клетку.

– Я в курсе, – сказала Олигофрена, разглядывая рану на руке. – Но его тем не менее надо освободить. Он заслуживает свободной жизни.

– Безусловно, – сказал Брайан Холмс. – И он заслуживает того, чтобы начать ее сегодня.

Они уже отдернули занавески и отперли раздвижную стеклянную дверь в забетонированный внутренний дворик.

– Это не совсем лес, – сказала Олигофрена.

– Тут есть герань, – сообщил Брайан Холмс, – но ты ее не снимай. Не снимай ничего такого, по чему нас могли бы отследить.

– Хорошо. Ты скажешь, что мы его освобождаем, я сделаю крупный план, потом загорожу рукой объектив, мы откроем дверь, выпустим его в природу, и я сниму, как он, свободный, парит в небесах.

– Мне сказать речь, которая была по сценарию?

– Конечно. Я на нее столько времени угрохала!

– Просто там говорится про леса каури. А тут никаких лесов каури нет. Ты б подумала об этом.

– Никто не узнает, где мы. В этом весь смысл.

Брайан Холмс посмотрел в зеркало, где отражалась его голова в маске, а потом Олигофрена стала снимать его на свой телефон.

– Мы свободны, как птицы, – сказал он. – Сегодня мы ведем репортаж в лесной тиши, где лежит тень громадных деревьев каури и ветви папоротников тянутся вверх, как символ новой жизни.

– Охрененная импровизация, – сказал я, но он продолжил:

– Это новая жизнь и для сороки Тамы, потому что мы выпускаем его в дикую природу, к которой он принадлежит. Люди не должны владеть Божьими созданиями, чья стихия – воздух. Мы не можем держать их взаперти и издеваться над ними.

– Можно заказать две порции острых крылышек и тирамису? – сказал я.

Олигофрена махнула Брайану Холмсу рукой, чтобы продолжал.

– Тама, тебе пора с нами расстаться, – сказал он. – Нам посчастливилось избавить тебя от поругания. Пой и дальше свои сорочьи песни, Тама. Верни себе сорочий голос.

Я прикусил язык.

Тут Брайан Холмс приоткрыл сдвижную дверь, и я ощутил дыхание теплого летнего воздуха.

– Мы хотим немного задержаться здесь, чтобы порассуждать… – начал он, но я увидел полоску неба над забетонированным внутренним двориком, метнулся с полки над холодильником, нагадил на лососевую кровать и вылетел наружу.

– Где он? – донеслись до меня слова Олигофрены, когда я уже мчался прочь. – Боже, до чего же яркий свет на улице! Я что, упустила его?

Мой левый глаз видел город, и мой правый глаз видел город. Я высматривал полицейские автомобили, которые, визжа шинами, входят в занос и вылетают из-за угла, и убегающих на своих двоих преступников, вооруженных и опасных, опрокидывающих прилавки с апельсинами и вспугивающих голубиные стаи. Высматривал ларьки с хот-догами, мужчин в синих фартуках, спрашивающих: «С горчицей или без?» Высматривал жующих жвачку проституток, прислонившихся к кирпичным стенам и называющих всех подряд «дорогуша». Высматривал небоскребы, стеклянные, горячие, бесконечно высокие. Высматривал неиссякаемые, уходящие за горизонт плотные транспортные потоки. Высматривал слепых попрошаек. Высматривал машины скорой помощи, высматривал свалки, высматривал мусорные контейнеры, где голые мертвые женщины лежат на постелях из всяких отбросов, с кофейной гущей в волосах и уликами в сжатых кулаках. Но город был не таким, как города по телевизору. В нем были цветочные клумбы, женщины с детскими колясками. Мужчины, которые не слишком спешат. Этот город льнул к земле под сияющим небом. В этом городе была единственная улица с магазинами, в витринах которых стояли матрасы, и вазы, и диваны, шляпы от солнца, телевизоры, торты. В одной витрине были только фотографии домов и комнат внутри домов. В другой – белые женские фигуры без голов, некоторые – в нарядных платьях, некоторые – в повседневной одежде. Были и пустые витрины, витрины темных магазинов, где ничего не продавалось. В этом городе рыскали и рычали машины, ища, во что бы врезаться. В этом городе была статуя мужчины, который опирался на ружье. В этом городе была поддельная сосна, в десять раз больше, чем та, что у нас дома. На ней висели всякие безделушки и мишура, сосульки, которые не таяли, лакированные яблоки, колокольчики без язычков. Улица обрывалась у воды, державшей город в своих серебристых объятиях; где-то в ее глубине скрывались затонувшие фермы и затонувшие мосты. Высоковольтные линии гудели, как мухи. Я примостился на плечо мужчины с ружьем, чтобы прочувствовать, откуда дует ветер. А потом устремился в край холмов и гор.

Я вслушивался, чтобы не пропустить, когда Бог скажет, куда держать путь, но от него, как обычно, никакой помощи не было. Кто же звал меня домой, моя стая или Марни? Я до сих пор не могу ответить, но знаю, что следовал чему-то, бывшему у меня в крови. Я пролетал над домами, где мужчины жарили мясо в своих иссохших садах, а дети кричали: «Я тебя застрелил, падай, ты убит». За пределами города начались сады, большинство деревьев были обтянуты сеткой, хотя тут и там попадались незащищенные сладкие фрукты. Я не остановился. Я летел сквозь огромный мир, над проклятой плотиной, которая сдерживала воду, хотя чертовы идиоты, ублюдки сраные, и построили ее по линии разлома, над фермами, где стада поднимали пыль, топая по растрескавшейся земле. Сушь, сушь, сушь, и на