Мир глазами Тамы - Кэтрин Чиджи

топора, он срезал несколько волосков на руке, и мы стали смотреть детективный сериал про фигуристых женщин в разодранной одежде, на которых напали в дверях их собственных домов.

«У нас есть совпадения ДНК, Трент. Давай прижмем к ногтю этого мерзавца». Но мы не увидели, чем все кончилось. И не увидели, как поймали преступника.

Я не помню, что сказал португальцам.

Глава двадцать шестая

– Брат! Брат! Птица попалась!

Когда сестра позвала меня в сад, я полетел прямо туда и увидел в соседней с ней клетке молодого сорочонка, перья которого до сих пор отливали серым.

– Изо рта, – говорила ему сестра. – Кусочками абрикосов. Кусочками яблок. Виноградинками, орешками и вишней.

– Ты из стаи в сосняке? – спросил я его.

– Он – наш кузен, – сказала сестра. – Только представь!

– Родители не говорили тебе избегать ловушек?

– Я хотел сам посмотреть, – сказал сорочонок.

– Он не слушал, – сказала сестра. – Не слушал предупреждений.

– Я летел на ее голос, – сказал он. – Она все звала и звала.

– Да, но ты еще и не слушал предупреждений, – сказала сестра.

– Что теперь будет?

– Вечером придут люди и заберут тебя в твой новый дом.

Я ждал на одном из деревьев чуть поодаль. У меня не получалось заставить себя разговаривать с сорочонком, но сестра трещала без умолку. О да, говорила она, конечно, там будут грецкие орехи, целые кучи грецких орехов, уже расколотых. И миндаль, и фисташки, они крохотные, сладкие, ярко-зеленые. Кровать, где мягче и безопаснее, чем в любом гнезде. И, может быть, каждое утро свежие мыши. А еще ему дадут имя, это такие звуки, которые относятся только к нему одному, и оно будет означать что-нибудь вроде «сильный», или «надежда», или «любовь». А еще камин, там будет камин, чтобы лежать напротив него брюшком к огню, спинкой к огню. Камин? Ну, камин – то вроде собственного солнца, которое так близко, что дотронуться можно.

Так она тараторила, пока на сад не опустились сумерки, сделав воздух золотистым, а сорочонок ловил каждое слово сестры, затаив дыхание в предвкушении своего будущего. Я наблюдал, как подписчики приходят к нашим воротам, поэтому мог на него не смотреть. Некоторые подписчики показывали на новые Глаза, махали в их сторону. Эти Глаза смотрели в обе стороны Уайлденесс-роуд. Они взывали ко мне издалека, молили, чтобы я появился, а сестра тем временем все говорила и говорила. Мне хотелось сказать ей, чтобы замолчала, что если она будет вести себя тихо, то, возможно, не привлечет внимания к сорочонку, которого поймала в ловушку. Но дело было вечером, и я знал, что происходит по вечерам с пойманными птицами. И кто это уже шел сюда среди деревьев, с черными волосами, ниспадающими на белые плечи. Кто все приближался и приближался, похожий на Марни, но не Марни? Бледная кожа будто светилась в сумерках. А на руках были надеты перчатки.

Анжи действовала быстро: подкинула несколько зернышек в клетку сестры, потом взяла вторую ловушку и понесла ее прочь. Я крался следом, держась за один ряд деревьев от Анжи, чтобы она меня не заметила. Я знал, что должен следовать за ней, но ноги сделались будто каменные, и больше всего на свете мне хотелось улететь домой, к Марни, чтобы она засунула меня под кофту и застегнула молнию, как в те времена, когда я был еще маленький. Анжи поднималась по пологому склону холма, углублялась в сад, где вишни были такими тяжелыми и спелыми, что, казалось, их кожица вот-вот лопнет. Когда не стало видно ни ворот, ни моей сестры, ни домов, ни даже сосен, Анжи остановилась. Открыла дверцу ловушки. Схватила сорочонка, свернула ему шею. Готово дело.

Потом сняла перчатки, сунула их в карман – понимала, что такие улики нельзя оставлять на месте преступления, – и достала телефон.

– Привет, – сказала она, – извини, что беспокою, но у меня тут еще один. Поможешь?

Всего несколько мгновений, и я услышал звук мотоцикла, а затем прибыл Роб.

– У тебя уже внушительный список, – сказал он, срывая с ближайшего дерева вишенку и забрасывая ее в рот. – Попривыкла, да?

– Выяснилось, это легче, чем кажется, – сказала Анжи.

Роб достал тельце из ловушки. Голова сорочонка болталась, как грязный носок, глаза потускнели, как бутылочные пробки.

– Берегись, – предупредил Роб, – а то во вкус войдешь.

Он не заглушил мотоцикл, и я помню, как вибрировали мои ноги от гула движка. Еще я помню, как Роб перекатывал во рту вишневую косточку, подчистую объедая мякоть. Потом он укатил, забрав с собой труп сорочонка.

Я последовал за ним над гравиевой дорожкой, мимо дома, его мотоцикл поднимал клубы пыли, похожие на большие крапчатые перья, которые вздымались в воздух, дрожали и снова оседали на землю. На ветру шумел эвкалипт, ленты его коры свисали, как омертвевшая кожа. Роб подошел к краю зловонной ямы, и когда он выбросил туда трупик со свернутой шеей, я проследил взглядом за его полетом и знал, что сам виноват в случившемся.

– Пожалуйста, перестань их звать, – сказал я сестре. – Сделай это ради меня, твоего кровного родственника. Пожалуйста, перестань.

– Почему? – спросила она. – Что ты видел?

– Я видел… – сказал я. – Я видел…

– Что, что, что?

Я не знал, как ей рассказать.

– Он был нашим кузеном. Нашей кровной родней.

– Был? – сказала она. – Был? – Я не знал, как ей ответить. – Он еще вернется меня поблагодарить.

– Вот как оно устроено? А остальные возвращались?

Она присмотрелась ко мне правым глазом.

– На самом деле нет. Очень невежливо с их стороны.

– Как ты думаешь, почему они не вернулись?

– Наверное, слишком увлеклись фисташками и мышами.

Я со всей мочи дернул задвижку на ее клетке, но сил не хватало, и задвижка осталась на прежнем месте.

– Что ты делаешь? – спросила сестра.

– Пытаюсь тебя выпустить.

– Тебе просто завидно. Я зову, и они прилетают.

Тогда я заставил себя рассказать. Как прокрался за Анжи вглубь сада, где никто не мог ее увидеть. О руках в перчатках вокруг шеи сорочонка. О голове, которая повисла, как грязный носок. О похожих на бутылочные пробки глазах.

– Носки? – сказала сестра. – Пробки? Понятия не имею, о чем ты. Ты сочиняешь.

– Зачем мне сочинять такое? Зачем?

– Зачем? Зачем? – вторила мне она, а потом, когда я отвернулся, собираясь ее покинуть, сказала: – Хорошо. Я перестану.

Позже, дома на диване, я слышал крики моей стаи, когда она собралась у ямы с трупами. Я уткнулся головой в руку Марни и стал насвистывать «Вини в этом дождь», но она сказала: «Так мы