Мир глазами Тамы - Кэтрин Чиджи

Глава двадцать седьмая

До фестиваля лесорубов оставалась всего неделя, а Робу все еще требовалось улучшить свои результаты на несколько секунд: что бы ни говорили его товарищи по команде, когда приходили потренироваться, у него не было уверенности в победе. Она, так ее и разэтак, предрешена не была. Множество других лесорубов спали и видели, как наложат руки на его трофей, на его денежный приз, поэтому Робу нельзя было позволить себе послабление.

– Больше никаких интервью, – сказал он Марни. – Справляйся сама, меня слишком время поджимает.

Как-то жарким утром я наблюдал, как он точит тренировочный топор на отцовском станке в стригальне. Лезвие пело, разлетались во все стороны искры. Вода для охлаждения, чтобы металл сохранял свою прочность. После того как Роб прошелся по топору напильником и сделал доводку – звук был хриплым, как дыхание опоссума, который крадется ночью по крыше, – он установил сосновые бревна на заднем дворе, стал их рубить, и я почувствовал, как его удары рассекают воздух, заставляя его смещаться. Летели щепки – буран в разгар лета, – а Роб был машиной, клятой машиной, хоть и сыпал грязными ругательствами, когда топор застревал в сучке и его приходилось вытаскивать, и еще когда одна из досок, по которой он поднимался наверх, упала, пока он приспосабливал ее к стволу. А когда Марни позвала его в дом на утренний чай, заорал, что у него нет времени, что ему вечно не хватает скорости, что он вечно недостаточно хорош.

– У вас есть что-нибудь еще? – спросил корреспондент. – Просто переднее крыльцо все уже видели, и не раз. – С этими словами он сделал оператору знак обойти дом.

Мы с Марни поспешили следом.

– Вот это сгодится, – сказал он, увидев медных кур, которые даже не пели. – Можете их покормить, чтобы сорока сидела у вас на плече?

– О’кей, – сказала Марни.

– О’кей, – сказал я.

В дальнем углу двора Роб махал топором, отсчитывая секунды. Когда он поднимался по доске, она прогибалась под его весом.

– Ему придется прекратить, пока мы будем снимать, – сказал корреспондент. – Разве что, – он взглянул на оператора, – ладно, давайте снимем и его тоже. Пусть будет на любой вкус.

– Муж не захочет давать интервью, – сказала Марни. – На следующей неделе соревнования лесорубов. Нужно много тренироваться.

– А ему и не придется ничего говорить.

Корреспондент затрусил к Робу, а оператор тем временем вручил Марни микрофончик, чтобы прикрепить его к одежде.

– Сюда? – спросила она, указывая на горловину футболки.

– Волосы могут помешать, – сказал оператор. – Наверное, лучше прицепить его прямо по центру, только сперва придется пропустить шнур под футболку, и… у вас есть карман?

– Нет, к сожалению. Извините, я что-то совсем запуталась.

– Вам помочь?

– Да.

Он пошарил у нее под одеждой в поисках шнурка, воткнул разъем в черную коробочку и стал засовывать ее Марни за пояс. Правым глазом я смотрел, как снуют его руки, а левым увидел, как к нам движется Роб, красный от ярости.

– Ты что делаешь, приятель?! – крикнул он, шагая через двор; дул горячий северо-западный ветер, и лезвие топора сверкало на солнце.

Я застыл. Марни застыла. Корреспондент замахал руками, чиркнул пальцем себе по горлу.

– Приятель, хватит лапать мою жену!

– Это я виновата, – сказала Марни. – У меня шнур запутался, а он просто делал свою работу.

– Ничего так работенка!

– Приятель, по-моему, это просто недоразумение, согласен? – сказал корреспондент, но Роб рявкнул:

– Уходите.

– Мы и пяти минут твоего времени не займем. Жаль разочаровывать фанов.

– Я говорю, уходите!

Марни вытащила обратно шнур с коробочкой.

– Простите, – сказала она. – Мы тут немножко в стрессе.

– Нехер перед ними извиняться, – сказал Роб.

– Ой… прошу прощения, – сказала Марни, дрожа и оправляя футболку.

– С вами все в порядке? – спросил ее оператор.

Роб снял с лезвия топора сосновую щепку.

– Угребывай с моей территории, – сказал он, – приятель.

Мой правый глаз видел, как они уходят, а левый смотрел, как разлетаются на куски чурбаны. Роб велел:

– Иди переоденься во что-нибудь приличное. А то обгоришь.

Мне надо было заметить напряжение в его голосе. Он будто искрился злостью.

В тот вечер, когда Марни укладывала меня в кровать, она сказала:

– Все хорошо, понимаешь? Все хорошо.

Она завела мое колесо обозрения и ушла в свою спальню, хозяйскую спальню, а я лежал, слушая музыку и вроде бы прежние звуки, доносившиеся из-за стены. Повышенные голоса. Глухие удары. Старый Роб вернулся.

«Все хорошо, понимаешь? – сказал призрак матери. – Все хорошо». Она пела вместе с колесом обозрения, хоть я и не понимал, как она выучила мелодию. Я закрыл глаза и видел сон про Роба и Марни в резиновых сорочьих масках, которые они потом сняли и под масками оказались настоящими птицами, и я знал, что они меня любят.

Наутро я выскользнул в кошачий лаз – мяу! – и смотрел на красное небо: Женщина-Солнце разжигала свой костер, а моя стая пела, приветствуя ее. Я сам издал несколько коротких нот в длинной тени гор.

Три дня в вишневом саду было тихо. Я думал, отец будет доволен мной, горд мной, если узнает, что именно я убедил сестру замолчать. Я решил слетать в сосны и рассказать ему, как это случилось: может быть, думалось мне, он даже простит, что я покинул стаю.

Я обнаружил его, когда он учил своих новых детей, как вытащить жало у осы.

– Что может случиться, если поймать осу? – спрашивал он.

– Она может укусить, когда окажется в глотке, – ответили они хором.

– Кто глотает ос вместе с жалом?

– Глупые птицы, которые не слушаются родителей.

– Они заслуживают страданий?

– Да-да, они заслуживают.

Отец не подал виду, что заметил меня, наблюдающего с границы территории стаи.

– Отец, – позвал я, – я попросил сестру не приманивать птиц, и она перестала это делать.

– Вы что-нибудь слышите? – спросил он, и его новые дети ответили, что нет, они ничего не слышат.

– Может, камешек скатился, – сказал один.

– Или пропела цикада, – сказал второй.

– Или ветки трутся друг о друга, – сказал третий.

– Я видел, что случилось с моим кузеном, – сказал я. – Ты был прав, отец.

Он распушил перья на груди.

– Если бы тут был кто-то чужой, кто думает, что может добиться моей благосклонности, признав мою правоту, я сказал бы, что меня не так легко купить.

– Я убедил ее помалкивать, – сказал я. – Она не зовет никого уже три дня.

– Дети, – спросил отец, –