Дедушка влюбился - Юрий Михайлович Поляков

– Странное сближение, – у дивился я, деликатно подцепив ломтик сыра.

– Почему же странное? – Митя глянул на меня с пьяной пристальностью. – С лишком многие обязаны им своим благополучием – Малевичу и Ельцину. Иногда слышишь: ЕБН – государственный преступник. Чушь! Но допустим на минуту, что это правда. И что ж делать тогда с теми, кого он поднял, возвел, наделил, облагодетельствовал? – Юнкор кивнул сначала на «Русскую идею», потом на портрет Сенсея в рамке. – Мы-то все в таком случае кто такие? Тати в ночи, сообщники, пособники? Нет, шалишь: мы сподвижники! Не ошибается только тот, кто ничего не делает. Еще по одной?

– Почему бы и нет. За сподвижников!

Мы выпили. Митя расчувствовался и показал мне снимок своих внуков, резвящихся в голубом бассейне под пальмами.

– Испания?

– Кипр. Дочка терпеть не может нашу зиму, но особенно осень. У нее все обостряется. Опять же кругом говорят на английском, а это язык будущего. Я, наверное, тоже скоро уеду. Надоело…

– А как же «Русская идея»? Без нее скучно там будет.

– Не переживай! Что отличает большого политика? Дальновидность, умение заглянуть за горизонт. И Борис Николаевич все предусмотрел в завещании: в случае переезда даже за кордон посылки нам доставляются по новому месту жительства через фирму «Скороход-интернейшнл».

– Оставайся! Как мы тут без тебя? – попросил я бывшего юнкора и вернул разговор в нужное русло: – А если не Манана, кто тогда?

– Самые вероятные кандидаты – Варакушин и Дубоносов. Ребята надежные. Суперпропагондоны! Давно заслужили самостоятельную делянку. Каждого смело можно ставить на канал.

Тут экран Митиного смартфона вспыхнул, и зазвучала мелодия из фильма «Человек-амфибия»: «Нам бы, нам бы, нам бы, нам бы всем на дно, там бы, там бы, там бы, там бы пить вино…» Лицо смотрящего оживилось, понежнело, пошло улыбчивыми судорогами, он кивнул на снимок внуков, мол, легки на помине, и, засюсюкав с наследниками, отошел к окну, словно давая мне возможность обдумать важную информацию.

44. Расклады

Я остался, как говорится, наедине со своими мыслями, и мне вдруг стало до слез жалко овдовевшую Славу, но в особенности – несчастного Гену. Я представил себе, как он в своем костюме от Китона еще вчера заседал в президиуме и перерезал алые ленточки, а теперь лежит на оцинкованном столе безмятежно голый, ибо мертвые сраму не имут, вскрытый и зашитый от паха до подбородка, с биркой на ноге… Пусть земля тебе будет пухом, смежник! А вот если бы у меня внезапно остановилось сердце, ты бы про это даже не узнал, хотя, возможно, Слава между делом спросила бы:

– Ген, помнишь Всеволода Ригина? Он писал отзыв на мою диссертацию, а потом на телевидение перешел.

– Помню. Такой шевелюристый. А в чем дело? – Представляешь, умер. Скоропостижно… – Да ты что! Сердце?

– Угу…

– Нервная у них там на телевидении работа.

Разволновавшись, я подошел к окну, оно выходило во внутренний садик с сиренями, шпалерными розами, гортензиями, посредине высилась чаша фонтана, который на моей памяти никогда не работал. Мы зовем это место «Курилами», там сотрудники, не внявшие предупреждениям Минздрава и не убоявшиеся страшных картинок на упаковках, предаются своему дымному пороку. На лавочке сидели Надя и длинноволосый парень, одетый в старые джинсы и шоферскую кожаную куртку, из-под которой выглядывала льняная рубаха с домотканым узором по краю и вороту. На ногах старые кроссовки, а на голове очелье – ленточка с руническим орнаментом.

«Неоязычник, что ли? – озадачился я. – Или тоже реконструктор прошлого, как мой непутевый зять? И чем же им, гадам, наша замечательная реальность не нравится? С жиру бесятся! Их бы на недельку в блокадный Ленинград или в окопы Сталинграда… Тоже мне – искатели острых ощущений!»

Дочь Милы и «язычник» молча курили, каждый при этом глядел на свою сигарету так, словно в ее тлеющем убывании заключена главная тайна бытия.

«А у нашей девочки-то жизнь непростая… – подумал я. – Вся в маму…»

Митя, судя по теме, говорил уже с дочерью, крайне недовольной хамством местного греческого населения. Наш юнкор обещал вскорости прилететь на побывку, привезти настоящего бородинского хлеба и привести в чувство садовника с горничной.

Я сосредоточился мыслями на раскладах, вероятных при назначении нового главного редактора. Кувандыкин назвал фамилии двух ведущих самых раскрученных передач на Главном канале. Одна – «Кремлевские башни», вторая – «Говори!». В народе их прозвали соответственно – « Кремлевские шашни» и «Заткнись!». Первый – субтильный Варакушин – каждое воскресенье курлыкал в эфире о важнейших политических новостях, таинственно гундосил, переходя на шепот и оглядываясь, словно боялся утечки секретных сведений, которые можно доверить только телезрителям. Голос у него был ванильный, со сладким придыханием, в эти минуты телеэкран казался мне вентиляционной вытяжкой из кондитерского подвала. Поговаривали, после того, как Сенсей снисходил до интервью с Варакушиным, парня срочно везли под капельницу в кремлевскую больницу, чтобы вывести беднягу из состояния тяжкого экстатического благоговенья. Второй – Дубоносов – был полной его противоположностью. Коренастый, коротко стриженный, с лицом рассерженного фельдфебеля, он появлялся в эфире во френче и полусапожках, какие носят укротители хищников в цирке. В студию для осмысления текущей политической ситуации звались лучшие умы России – депутаты, политологи, писатели, журналисты, режиссеры, историки, международники… Они стояли кружком у пюпитров, а он расхаживал меж ними, объясняя заэкранным тупицам смысл того, что творится в стране и мире, позволяя себе при этом нелицеприятные оценки мировых лидеров, причем выражения «кусок дерьма» или «взбесившийся дебил» были самыми мягкими. Наконец, спустив гневный пар, он указывал пальцем на кого-то из гостей: «А вы что думаете об этом старом маразматике Байдене?»

Званый умник открывал рот, начиная: «Мое мнение по поводу последних заявлений президента США сводится к трем пунктам. Первый…» Но Дубоносов обладал одной странной для ведущего особенностью: если на камеру говорил кто-то еще, кроме него самого, он испытывал невыносимые душевные муки, живо отражавшиеся на его кирзовом лице, и уже через минуту укротитель вежливо перебивал едва заикнувшегося эксперта: «Что за чушь вы несете? Хватит! Послушайте, я вам сейчас растолкую…» В течение всей передачи, а шла она без малого три часа, Дубоносов проделывал это со всеми гостями, за исключением вип-персон, их он выслушивал с терпеливым почтением.

В конце эфира укротитель, потирая руки, подводил черту: «Славно поговорили, поспорили, а в спорах и рождается истина. До новых встреч!» Гости в ответ улыбались и