Дедушка влюбился - Юрий Михайлович Поляков

– Так уж и бесполезно?

– Бесполезно и опасно. Более того, я уверен: вам, голубчик, сегодняшнее казимирохульство, извините за неологизм, выйдет боком.

– Посмотрим! – улыбнулся я, допил компот и хотел встать.

– Знаете, когда вы заговорили об урне Малевича… Кстати, прикладником он был неплохим, дорожный «кирпич», например, его работа. Знаки различия в петлицах придумал тоже он по просьбе Троцкого. Одно время Казимир служил штатным художником Сестрорецкого завода. Да, по сравнению с временами, когда он руководил секцией ИЗО в Наркомпросе, это чудовищное падение. Но там он себя и нашел. Согласитесь, заготовить заранее эскизы вместилищ сначала собственного трупа, а потом и пепла – в этом есть какое-то эстетическое мужество!

– Пожалуй.

– Так вот… Если бы мне удалось отыскать эту чертову урну, я бы ее продал, обеспечил себя и потомков и вот тогда бы опубликовал за свой счет все, что думаю о Казимире… – Считаете, помогло бы?

– Нет, конечно. Замолчали бы, осмеяли, сказали бы, что я, как Чацкий, спятил. Но я все равно бы это сделал!

…И тут под своды сошла Манана – тощая, носатая, в черном платье без талии. Волосы блекло-золотистого цвета, что выдавало в ней тайную брюнетку. Спину дочь Арамова держала изнурительно прямо: так дети, встав у планки ростомера, тянутся изо всех сил, чтобы казаться выше.

– Ну я побежал, тысяча извинений, на лекцию опаздываю… – Абрамцев, мгновенно нацепив для конспирации маску, смылся, опасаясь, что грымза увидит его со мной за одним столом и вычеркнет из списка экспертов «АРТ-канала».

Манана прошла мимо, даже не глянув на меня, за ней тянулся странный запах, такой, наверное, оставляла бы неисправная иномарка, заправленная дорогим парфюмом.

41. Облом

Оставшись за столом в одиночестве, я спокойно и обстоятельно, чтобы видела врагиня, доел ягоды от компота – мое любимое занятие со времен советского детского сада, даже разгрыз, рискуя нижними имплантами, обошедшимися мне в сто двадцать тысяч, косточку урюка, потом неторопливо встал, зевнул, отнес грязную посуду куда следует и только тогда вразвалочку покинул столовую, обмениваясь на ходу глупыми фразами с питающимися коллегами:

– Судачок сегодня просто улётный!

– Это ты, Сева, телячью печень не пробовал!

– Эх, прогадал!

Пусть знает, стерва, что я ее не боюсь! В конце концов, мы с Доном – друзья юности, а Боря – пока еще главный на канале, если не считать, конечно, голубого шаромыжника Мориса, этот любого мужика с нормальной ориентацией воспринимает как личного врага.

В холле я снова набрал номер Славы, и она, наконец-то, о боже, отозвалась.

– Ты куда пропала, детка? Заболела? Что с тобой стряслось? Не молчи! Ты приедешь сегодня на Русаковскую?

– Нет, не приеду, – ответила она потерянным голосом.

– Почему?

– Гена умер.

– Какой еще Гена?

– Мой муж.

– О боже, прости, прости, прости…

– Это невыносимо… – О на заплакала в трубку.

Я растерялся: чья-то внезапная смерть, даже человека полузнакомого, ошеломляет, как удар сзади по голове. Но Трубин, сам того не подозревая, был мне далеко не чужд, мы с ним, как бы поделикатнее выразиться, являли собой две вершины одного любовного треугольника. Да, да, иногда через женскую взаимность, сами не подозревая того, оказываются в щекотливой близости мужчины, которые в обычной, а не половой жизни за один стол не сядут и руки друг другу не подадут. Мы еще недооцениваем коммуникативный потенциал прекрасного пола!

– Как, отчего, он же у тебя совсем молодой… был? – неловко спросил я, когда она чуть успокоилась.

– Садился утром в машину и захрипел… Я вызвала скорую… Они забрали… Потом сказали: внезапная остановка сердца. Понимаешь, он утром шутил, даже чуть-чуть приставал, просил привезти с Русаковской его любимый свитер с оленями… Господи, за что?!

– Прими мои соболезнования. – Да, спасибо! Я сойду с ума… – Хочешь, я приеду к тебе?

– Ты? Да! Конечно! Скорей! Нет! Зачем? Не надо… Могут неправильно понять. Я справлюсь сама…

– Но отчего остановка сердца? Он у тебя ковидом болел? – с просил я: люди всегда с такой дотошностью интересуются причинами чужой смерти, словно это знание поможет им избежать собственной кончины.

– В том-то и дело, что нет. У него был железный иммунитет. Я от ковида, помнишь, чуть не сдохла, потом три месяца в себя приходила, была на бабу-ягу похожа, а он даже не чихнул ни разу.

– Может, он нервничал в последнее время?

– Он всегда нервничает… Нервничал… Работа такая. И потом, мне кажется, он про нас догадывался, но держал в себе – гордый. Боже, ты даже понятия не имеешь, какой он благородный и великодушный… был… Погоди, кто-то звонит по второй линии… – Она ненадолго исчезла, а в трубке заиграла веселая музыка из «Кавказской пленницы», потом Слава вернулась. – П охоронный агент. Опять! Сколько же их в Тихославле? Откуда они все сразу узнают?

– Им скорая помощь информацию сливает. Бизнес. Сразу не соглашайся, сравни предложения, они поначалу раза в два цены задирают, – с печальным знанием дела посоветовал я.

– Какая разница… Мэрия оплачивает… Я этого не вынесу!

– Держись, Славочка! Давай я все-таки приеду, на такси через два-три часа буду у тебя. Выезжаю? – еще раз настойчиво предложил я, заранее уверенный, что она откажется.

– Не надо! Я держусь, я справлюсь, я сильная… Как ты думаешь, надо купить Гене новый костюм или можно хоронить в надёванном?

– У него был любимый костюм?

– Да, темно-синий от Китона.

– Вот в нем и хорони, – посоветовал я, удивляясь, что у них в глубинке еще в ходу слово «ненадёванный», в Москве так не говорят уже лет двадцать.

– Хорошо… Ладно… – Отпевать будете?

– Конечно… Правда, Гена был неверующий, только вид делал…

– Как и остальные.

– С другой стороны, он верил в высший разум, как Амфитеатров.

– Агностик.

– Пожалуй. Отпевать будем. Мало ли что… От владыки уже звонили.

– Правильно. Сразу сорокоуст закажи! Не помешает.

– Извини, Сева, мне надо в мэрию по поводу кладбища.

Обещали место на Аллее Славы.

– Сама за руль не садись!

– Нет-нет, я с Гениным шофером.

– Выпей успокоительного, постарайся не нервничать, изменить уже ничего нельзя… – Я хотел добавить: «Целую, до встречи!»

Но вовремя сообразил, что в нашей ситуации подобные слова неуместны: жена покойного на некоторое время обретает траурную неприкосновенность. Кстати, по моим наблюдениям, именно изменщицы часто становятся неутешными вдовами, видимо, хранить верность усопшему в чем-то легче, чем живому, ведь человек со смертью теряет большую часть своих недостатков.

– До свидания, Славочка!

– Прощай, Сева! – произнесла она с интонацией, не оставлявшей сомнений