Сибирский приключенческий роман 2 - Галина Алексеевна Беломестнова

купил себе пилу, несколько топоров, ножей, веревку. Так и поехали они с самоедами в их край, перебрались через уральские горы, и по зимникам большой колонной шли через болота и тайгу, через ручьи и реки.

А в одну из ночей что-то не спалось ни Ферапонту, ни Ретише, чувствовали, что что-то страшное вот-вот произойдет. Поэтому по-тихому вышли из вежи (юрты), утащили подальше сани, к ним вывели своих оленей, и куда глаза глядят – на луну, пошли подальше от стоянки самоедов, через огромное болото. Долго шли, пока не уткнулись в бугор. Спасибо ночному светилу, висевшему над лесом в своей полной красе и освещавшему все вокруг, как днем. Выбрали себе местечко, где можно спрятаться от ненейских глаз.

Их жилищем стала яма от вывернутой с корнями сосны. Притаились в ней, развели огонь, «посадили» его на толстое корневище, и он потянулся потихонечку, пуская кислый дым, который выдувался через сосновые ветки из ямы, наложенные сверху их временного жилища. Так и остались здесь они до лета.

Вырыли землянку, обложили ее бревнами. Жили не в голоде, река рядом, да и дичь непуганая. А к весне ближе пошли на то место, где с ненеями стояли, за своим скарбом, с думкой, что самоеды его с собой не забрали, так как Ретя спрятал его под снегом у кустарника. А пришли туда, удивились, снег был волками изрыт, и по разбросанной вокруг одежде, мехам, оленьим рогам поняли, что здесь и сотворилось то, чего они в ту ночь ждали. Видно, пелымские татары или зауральские башкиры, а может, и сами кодцы позверствовали здесь, напав на самоедов ночью, ограбив их и поубивав… Сколько ни рылись, кроме одежды, разломанных юрт, шалашей из веток, костей да спрятанных инструментов под кустом, ничего не осталось…

А Ретиша, как рысь, с легкостью перебирается по веткам с дерева на дерево, за ним и Ферапонт торопится, не отстать бы. Торопится, по инерции хватаясь за ветки, стволы деревьев, а мысли никак не покидают, кто же он на самом деле – Ферапонт или Михаил?

А Ретя ждал его уже в кустах, у входа в землянку, поднял дверцу и, удержав подле себя Ферапонта, стал рассматривать его лоб и причмокивать.

– Заросло, как на аркуде.

– На медведе, что ли? – не удержав себя, поправил Ретю Ферапонт-Михаил.

– А то, – улыбнулся бородач. – Один багрец остался.

Михаил тут же провел по лбу рукой и невольно отдернул ее, почувствовав неровности кожи, чуть дальше – толстый рубец на лбу, потянувший вялой болью. Что с ним произошло, спрашивать не стал, а, хлопнув Ретишу по плечу и мотнув головой в сторону землянки, стал поторапливать своего друга. Мол, пошли.

– Шо, язва болит?

– Болит, болит. – Прикрыв ладонью рану на голове, будто согревая ее, Михаил подтолкнул Ретю к лестнице. И, когда тот полез в землянку, ощупал свое лицо, тоже бородатое, но волосы короткие и колючие. Это тоже вопрос, на который нужно найти ответ. Неужели бреется? А может, она начала прорастать, когда попал в этот мир?

Мир. Какой он, мир. Когда «провалился» он сюда, было лето, июль, а здесь, скорее всего, осень. Да я же Ферапонт, а то все сон про шаманов, Витьку Чижа. Опять Шаман пришел сюда? Или волхв?

3

– Гавран. – В глазах Ретиши был испуг. – Гавран. – И говорил шепотом, оглядываясь по сторонам. – Гавран, во! – И поднял над своей головой ладонь до самого потолка. – Во, гавран.

«Ворона?» – чуть не сорвалось с уст Ферапонта.

– Гавран. И что? – стал торопить заикающегося друга Михаил.

– Во! – И задранная вверх рука Рети словно окостенела. – И кудесы пошли. Слетел на землю – волхв. Брада до пояс, волосы – снег, ряса – смоль, а в очах молнии, аж очи ломит. Я бросил в него копье, сквозь прошло. А он зрит и тыкает в огонь и на копья, и на птиц златых, и на лягушку, и на бабу, и грит, туман сеешь, обман сеешь.

А я ему, мол, самоеды берут, им надо. Коды берут, им надо. А он – Бог он один, а то пусть детям раздолье, длань поднял – и стало все плавиться. Птицы округлыми стали, лягушки удлинилися и злато сплыло, закапало водою на пол. В кузне моей теперь пол злат. А он смотрит и говорит, мол, зови Михаила ко мне. А сам в аркуду-медведя претворился и напал на меня.

– Михаила? – Ферапонт встал, подал Ретише унты. – Твои?

– А-а. – Тот, натянув их на себя, не спускал своих округлых глаз с Ферапонта. – Пошли со мной.

– Кто он?

– Васильев, инок. Так сказал.

– Слышал я о таком иноке в Суздале, в Спасо-Евфимиевском монастыре заточенном. Но имя у него другое было – Авель. Ходили к нему люди, и я ходил, токмо не допустили, меня в темницу бросили, чтобы выпытать, беглый я крепостной ан нет. А когда за дровами шел по напущению смотрителя, бежал.

Удивился Ретиня, что Ферапонта и Михаилом зовут. Заставил Ферапонта побожиться и, пока тот не перекрестился, не шел из землянки. Да и не выказывал он желания вернуться назад к иноку-медведю, иноку-колдуну, иноку-привидению, сквозь которого и копье проходит, как сквозь дым, облако. Но неожиданно почувствовал Ретиша, как начало его знобить, холод сжимает горло, дышать ему нечем, и полез он по лестнице вверх, на воздух. А там поземка разгулялась, подхватила его и начала кувыркать до самой кузни, что вдали от землянки на бугру, в яме была спрятана.

Да и Ферапонт почувствовал что-то неладное, не ожидал он, что воздух может быть таким плотным, как человеческая рука, подхватившая его за предплечья и подталкивающая к кузне Ретиши. И бросила его эта неведомая сила в яму, и скатила его, как бревно к самой двери кузни, и втолкнула его туда.

Вспыхнул ярко огонь, и увидел он очертания человечьи, белой дымкой покрытые. Всколыхнулось оно и стало во весь рост, как человек, и глаза у него появились – не молниями, а обычные черные, и бородка длинная, белая, как снег, и лицо старца, и одежда старая, потрепанная проявилась. И все очертания стали четкими, а вместе с тем и прозрачными.

Улыбнулся старец:

– Упросил я, чтобы тебя выпустили, видел путь твой, но короток он в этом тоннеле. И, чтобы ошибок ты с Ретиней меньше делал, пришел напомнить, кто ты. – И голос старца журчит, как вода в ручье, спокойный. – Бог с нами, и помогай своему наставнику – Отцу Феодосию, неси правду о Боге, но и не ругай народ за его Богов. Бог один,