Сибирский приключенческий роман 2 - Галина Алексеевна Беломестнова

а души земли они считают своими богами. Скажи им, что это души птиц, зверей, их мир только сочетается с миром людей. Они их видят, так как пути сходятся их здесь, а шаманы – показывают. Но не кори шаманов, нет у тебя той силы, а только собираешь ты ее. Молния тебя поразила, это не молния. Это сила Божия дала тебе разум, ты просил о нем Бога в монастыре подле меня. Лечи людей.

– Владыка отче, – встал на колени перед иноком Ферапонт, – почему я здесь?

– Занят я, много дел упустил и тебя упустил. Пошел ты в тот мир с силой этою без ума. Ум здесь получишь. И станешь ты с шаманами шить дыры, чтобы иная сила не прорвалась сюда к нам из Навьего царства. Нельзя ей черноту сеять в Яви, других ей учить. Против Бога она, пусть знает свое место. А через три столетья встанет она, страшная сила для людей, но Бог победит ее. А ты будешь подмастерьем его, трудись, – повернулся инок в сторону кузнеца, – и ты трудись! – взмахнул он рукой в сторону Ферапонта, и волна холодного тумана в жаркой кузне сковала льдом воздух.

Пришел в себя Ферапонт. Тело дрожит от холода. А рядом забегал у печи Ретиша, все пытается искру из камня выбить на вату березовую. И вот наконец дымок пошел по волокнам, огонек охватил их, и Ретиша поднес его к коре березовой. Всполохнула она ясным пламенем, охватила веточки…

Поднес ладони к огню и Ферапонт:

– Что это было? – дрожащим голосом спросил у него Ретиша.

– Инок приходил к нам и указал наш путь.

– А я-то думал, что снится мне.

«И произношения у тебя стали современными, – подумал Ферапонт-Михаил. – Так каким подмастерьем быть мне? Что за силу дала мне молния? Какую правду мы должны нести самоедам, уграм с отцом Феодосием и как?»

Что-то ударило в дверь кузни. Ферапонт посмотрел на Ретишу, тот взял молот и махнул рукой товарищу, чтобы приоткрыл дверь.

4

Дрожь в коленях и руках Ферапонта не унималась. Он только сейчас заметил, что сидел с ногами на столе, но Ретише было не до него, он сидел на полу и, стоная, гладил ногу. Окровавленная медвежья голова, лежавшая у двери, видно, его тоже испугала, что от неожиданности кузнец выронил молот себе на ногу.

Ферапонт слез со стола и, отдернув руку Ретиши от пальцев ноги, внимательно осмотрел их. Ноготь большого пальца весь посинел, как и два других, а из ранки содранной кожи сочилась кровь. Приложил Ферапонт ладонь к ранам, но Ретиша тут же схватив ее, откинул от себя, боясь, что прикосновение Ферапонта принесет ему еще большую боль.

– Не мешай, – только и сказал Ферапонт и снова поднес правую ладонь к ушибленным пальцам ноги кузнеца.

Зачем это делал он, сам не понимал, но какое-то внутренне чувство подсказывало ему снять рукой боль с ноги друга. Он видел эту боль, она, как кусок какой-то материи, легла на ногу Ретиши и сдавливала ее, сдавливала. Ее нужно было сорвать и выбросить. Так он и сделал, схватив эту тряпку, мокрую и горячую, поднял ее и отбросил в сторону, и она тут же рассыпалась в воздухе, как зола, на мелкие угольки, сияя темными бордовыми искорками, и растворилась в воздухе.

Оставленная рана на ноге напоминала множество укусов ос, он видел хвостики от жал, их только оставалось вытащить. Первое жало легко поддалось, и Ретиша вскрикнул, почувствовав, как оно выходит, цепляя своими зазубринами его кожу. Но Ферапонт уже вытащил его и бросил на землю. И как ни удивительно, но с ним – жалом, произошло то же, что и с тряпкой боли, оно рассыпалось на частицы и растаяло в воздухе.

Второе и третье жало вышли так же легко из ран Ретиши.

Ферапонт тут же прикоснулся к разорванной коже на месте ран и сдавил их, чувствуя, как кожа начинает срастаться. Отдернул руку – точно, так и было. И, добавляя к еле видным рубцам тепло от руки, до конца снял боль.

– Все, – вырвалось из его уст, и посмотрел на кузнеца.

А тот, наблюдая за действиями друга, широко открыл глаза и с испугом смотрел на его руки.

– Нет боли, Ферапонт. Как так? Ты балий?

– Нет, я не колдун, черный шаман научил, – соврал он и потянулся к медвежьей голове.

Она была огромная, тяжелая и холодная. Кровь на ее шерсти замерзла, но от тепла начала отходить и становилась скользкой, и, как ни пытался Ферапонт удержать голову в своих ладонях, не получилось, упала на пол. Громкий глухой звук кого-то напугал под ящиком, стоявшим в углу.

– Крыса, – шепнул громко для успокоения Ферапонта Ретиша и, встав на ноги, подняв молот, вышел на улицу. Осмотрелся по сторонам, ухватился одной рукой за сосновый корень, взобрался наверх и вскрикнул, подзывая к себе друга.

– Зришь? – И ткнул рукой в медвежьи следы, оставшиеся на снегу.

Они с Ферапонтом стали внимательно осматриваться по сторонам, ища медвежье тело, которого нигде не было, что еще больше удивляло обоих. Такого просто не может быть. Медвежий след был единственным, и как же это зверь мог принести свою голову к кузне Ретиши, бросить ее в яму и уйти?

Прошли по следу, который уходил к обрыву, спускался в замерзшее болото и терялся в траве, мелких кустарниках, выросших по окраине трясины. Но Ферапонт продолжал идти по развороченному кем-то снегу и остановился, почувствовав, что перед ним появилось еще одно чудо. Поднялся во весь свой рост и осмотрел очертания сдавленного снега с травой. По размеру след медвежий стал великаньим, во много раз больше лапы медведя. Что это? И с удивлением посмотрел на Ретишу, не менее испуганного, чем он, который развел свои руки, показывая размер следа. Он заметил это несходство чуть раньше Ферапонта и прошептал: «Мын-Лунг!» и, опустив молот, быстро пошел назад, к своей кузнице.

Ферапонт старался от него не отставать и заново почувствовал в ногах ту же дрожь, которая была у него перед стуком в кузничную дверь. Спустились в кузницуу, накрепко закрыли дверь и, к новому удивлению своему, они так и не смогли найти медвежью голову, оставленную здесь. Обыскались! И под лавки заглядывали, и перебрали все аккуратно уложенные в углу кузнечные изделия Ретиши, не было ее нигде. И на улице. И следов других у кузницы не было. Заново поднялись из ямы, а там и от медвежьего следа, который они совсем недавно видели, ничего не осталось, только ровное покрывало снега.

– Мын-Лунг. – Большие