Сибирский приключенческий роман 2 - Галина Алексеевна Беломестнова

Всматриваясь вдаль, внимание Ферапонта привлекло черное пятно, лежащее на том месте, где был убитый зайчонок.

«Хоть бы только не спящий медведь».

Несмотря на страх, продолжил двигаться ближе и ближе к лежащему животному. Да, да это было животное, не очень крупное, медвежонок или, или… Очень трудно рассмотреть, кто. Натянув тетиву, прицелился, но что-то мешало ему сейчас разжать пальцы, чтобы отпустить стрелу. А ни топора, ни ножа с собой не взял, а вдруг мишка сейчас поднимется?

– Крау-ау, крау-ау.

Сильно взмахнув крыльями, поднялся в воздух Слепыш и, плавно развернувшись, сделал круг между лежащим животным и Ферапонтом.

– Ой ты молодец! – вырвалось из уст охотника. – Иди сюда, иди, Слепыш, Слепыш! – медленно отпуская тетиву со стрелой, позвал сову Ферапонт.

Птица села рядом с животным и снова, несмотря на то что она выше голубичного кустарника, тут же слилась с ним на его пестром фоне. А вот желтые фонарики его глаз ярко блеснули в последних лучах солнца, закрывающегося облаками.

– Ки-ки-ки, – позвал к себе Слепыш Ферапонта.

Что же это за животное? Приблизившись еще немножко к нему, вроде бы не вся шкура у животного черная, местами с белой проседью и пятнами. Нет, это не медведь, а лось или олень, может, в крайнем случае росомаха.

Еще сделал несколько шагов вперед. И вдруг Слепыш, легонько взмахнув своими огромными крыльями, прыгнул на это животное и, потоптавшись на нем, снова развернулся к Ферапонту и продолжал смотреть на него.

Животное и не двинулось под тяжестью птицы, значит, было убито или умерло. Эта мысль расслабила Ферапонта, сняла напряжение, и он, увеличивая шаг, направился к нему.

Но это было не животное, а Унху. Охотник присел перед ним, взял «большого человека» за ладонь, она была не закостеневшей, мягкой, даже немножко дрожала. Приподняв голову Унху, похлопал пальцами по щекам. Губы Унху начали двигаться, борода, забитая снегом, затряслась.

«Видно, ранен», – подумал про себя Ферапонт и, подставив под спину Унху свое колено, начал сильнее тормошить его лицо.

«Большой человек» начал приходить в себя, морщиться, скорее всего, от боли, хватаясь левой рукой за правое плечо. Оголив от малицы его грудь, Ферапонт просунул свою руку к его плечу, ощупал его, оно было сухим, сильнее надавил пальцами, и Унху тут же дернулся и застонал. Его глаза стали открываться и замерли.

– Что вышло? – спросил у него Ферапонт.

– Он была, – засипел Унху. – Мэнки болшой. – И после этих слов его шея потеряла упругость, как и все тело, начавшее сползать с колена Ферапонта.

2

Унху спал беспокойно. Часто вскрикивал, на его лице появлялась гримаса ужаса, руками прикрывал лицо и начинал быстро перебирать ногами, словно бежал. Ферапонт и Ретиша в этот момент не трогали его, а вот Слепыш не выдерживал, поднимал крылья и смотрел на незнакомого человека.

Вот и сейчас страх обуял спящего Унху, и он начал трястись и кричать:

– Ими Хили, Мэнки, Мэнки, а-а-а, Ими Хили, Мэнки, Мэнки, а-а-а-а!

Слепыш заухал, а потом по-вороньи каркнул: крау-ау, крау-у-кра. Его крик был настолько звонким, что Ферапонт вскочил со скамейки с испугу отбросил от себя нож, которым вырезал из березы всадника на коне.

Слепыш слетел со своего насеста – ветки, торчащей в углу, и что-то схватил под столом, за которым занимался резьбой Ферапонт. Это оказалась мышь. Но птица не стала ее глотать, а держа мышь в своих огромных когтях, взлетела и села на край широкой скамьи, на которой лежал Унху. Повернув свою голову к Ферапонту, сова снова взмахнула крыльями, и, затушив свечу, стоявшую на столе, вернулась на свой насест.

Ферапонт заново разжег щучий хвост. От копоти и горько-кислого запаха хозяин громко чихнул. Когда рыба разгорелась, в комнате стало светлее.

– Гляди, – громко сказал Ретиша.

Ферапонт обернулся к спящему гостю и от приятного удивления воскликнул:

– Добрый Слепыш, добрый.

На краю бревен лежала еще не умершая мышь. Ее хвост и задние лапки подергивались в судорогах.

Неожиданным для хозяев стало и то, что тут же поднялся Унху. Упершись руками в бревна, он поудобнее уселся и в недоумении смотрел то на Ферапонта, то на Ретишу. И широко улыбнулся, а потом вдруг насторожился и посмотрел на мышь.

– Слепыш дал тебе, – пробасил Ретиша.

– А-а-а, Ими Хили добра. Ими Хили Мэнка гнала. Мэнк моя брал оленя пускал. Я гнал олена, а Мэнка не хотела олена, брала и зрала олена. А я безала к Ими Хили, просила помось. Ими Хили помогла, где олена?

– Олена ушел, – сжав от злости губы, громко сказал Ретиша. – Ты украл оленя!

– Я не крала, это Мэнк. – И, вскочив со скамьи, Унху стал прыгать, махая над головой рукой. – Мэнка болшой великана, злой великана, он олена кусать хосет, а я не дал Мэнку олена и бесал с ним к Ими Хили. Ими Хили сына Нум-Торума. Нум-Торума там, он, он… – И, не зная как сказать, начал что-то говорить на языке, незнакомом ни Ферапонту, ни Ретише.

– Нум-Торума, знаем Нум-Торума. – И Ретиша показал рукой вверх.

– А-а-ага, – согласился Унху. – Он болшой, он…

И, тут же что-то увидев за печью, Унху бросился под скамью, и испугано выглядывал из-под нее в дальний угол, забыв о хозяевах.

Ни сова, ни Ретиша, ни Ферапонт ничего там не увидели. Что же причудилось там Унху? Ретиша встал, подошел к печи, открыл заслонку и начал в ней ворошить кочергой угли.

Увидев это, громко закричал Унху, выскочил из своего тайника, кинулся на Ретишу и повис на его руках.

– А-а-а, – кричал он, – Пай-Ими, Пай-Ими…

Ретиша встряхнул Унху и, легко приподняв «большого человека», отбросил его тело назад, к столу.

– Держи его, а то… – И Ретиша, сплюнув себе в ладони, большим и указательным пальцем растер слюну.

– Незя, незя токать Пай-Ими. – Уже не сходя со своего места, Унху продолжал кричать во все горло: – Пай-Ими мать фу-у-у, фу-у-у.

– Огня? – спросил Ферапонт.

– Тат, та, Пай-Ими мат огна. Она будет все гореть. – И снова бросился к печи и, несмотря на раскрасневшуюся стену печи, начал гладить ее ладонями, шепча: – Пай-Ими, Пай-Ими… – И еще что-то говорить на чужом языке.

Ретиша подал Унху небольшое бревно и, поняв, зачем это сделал хозяин, схватил его в руки и, упав на колени, кланяясь перед печью, начал что-то петь или причитать, видно, прося мать огня не злиться на русичей.

Но Унху не бросил это бревно в печь, а вытащив из невидимого кармана, спрятанного у себя в верхней одежде, острый камень, начал им стесывать кору с березы и, показывая на печь, просить