Вечер - Кент Харуф

– Заткнись.

Хойт схватил ее за руку и бросил на диван рядом с мужем.

– Просто сидите смирно, – приказал он. – И держите свои дрянные рты на замке.

Он прошел на кухню, засунул голову под кран над раковиной, обмылся – кровь тонкой струйкой стекала по его лицу на грязные тарелки, затем выпрямился, ничего не разбирая, с мокрой головой, схватил полотенце для посуды, вытер голову и шею. Лютер с Бетти так и сидели на диване, наблюдая за ним.

– Так, вы слышали, че я сказал. Сегодня я ночую здесь.

– Нельзя, – ответила Бетти.

– Я же сказал тебе заткнуться! Богом прошу, закрой свой рот.

Он зыркнул на нее.

– Я ненадолго. Только на ночь. Может, на две. Пока не знаю. Я хочу, чтобы вы оба вернулись в свою комнату и сидели там тихо.

– Че ты собираешься делать? – спросил Лютер.

– Я заночую в той дальней комнате. И слушайте меня: я убью вас, если попробуете кому-то позвонить. Я услышу, если будете говорить по телефону.

Он взглянул на них.

– Слыхали, че я вам сказал?

Они смотрели на него.

– Слыхали?

– Ты велел молчать, – ответил Лютер. – Ты сказал нам заткнуться.

– А теперь говорю, что можете ответить. Вы услышали, че будет, если попытаетесь позвать кого-то?

– Да.

– Че я сказал?

– Ты нас убьешь.

– Вот и запомните, – закончил Хойт. – А теперь убирайтесь отсюда.

Он выпроводил их в спальню, закрыл за ними дверь, прошел по коридору к дальней спальне. Когда он открыл дверь, Джой-Рэй сидела в постели в ночнушке, прикрыв рот рукой. Он подошел к ней, поставил на ноги, она закричала, и он ее ударил.

– Прекрати! – оборвал ее он.

Он вытолкал ее в коридор, затем в соседнюю спальню, где Ричи в пижаме сидел на корточках на полу, не зажигая свет, будто готовясь к побегу. Но, увидев Хойта с сестрой, он растерялся. Пижамка спереди намокла.

– Ах ты глупый мелкий сучонок, – проговорил Хойт.

Он пихнул Джой-Рэй в комнату и поднял малыша за руку.

– Ты только взгляни на себя!

Хойт ударил его. Мальчик выскользнул из его рук и упал на мокрый грязный ковер.

– Сейчас же снимай эти чертовы штаны! Вылезай из них!

Мальчик, скуля, стянул с себя мокрую пижамку. Тут Хойт снял с себя ремень и принялся его пороть. Мальчик кричал, дико извиваясь на полу, пинался тонкими голыми ногами, руками пытался схватить ремень. Сестра тоже закричала, и Хойт повернулся и поймал ее за ночнушку, задрал подол и принялся бить ее по ногам и худой попе. Он будто обезумел, лупил их обоих без разбору, в бешенстве, его лицо исказила выпивка и ярость, рука поднималась и опускалась, обрушивалась на них, пока Лютер не появился в дверном проеме.

– Прекрати! – закричал Лютер. – Больше так нельзя, прекрати!

Хойт повернулся и пошел на него, Лютер попятился, Хойт ударил Лютера ремнем по шее, отец семейства взвизгнул и, вопя, припустил по коридору. Затем Хойт повернулся к детям и продолжил бить их, пока не вспотел и не запыхался. Наконец он захлопнул дверь и вернулся в комнату Джой-Рэй в конце коридора.

Когда он ушел, дети забрались в постель, плача и всхлипывая, едва дыша, потирая ноги и задницы. Избитые места болели и горели. Некоторые ушибы кровоточили. В коротких паузах между всхлипами они слышали, как их родители выли в своей спальне.

Наутро Хойт усадил Лютера, Бетти, Джой-Рэй и Ричи на диван в гостиной. Он включил телевизор, зашторил плотные занавески на окнах. Свет от телевизора мерцал в затемненной комнате.

В полдень он приказал Бетти приготовить что-нибудь поесть и, когда она разогрела замороженную пиццу, заставил их сесть за стол. Никто ничего не говорил, и Хойт съел почти все. После этого молчаливого обеда он приказал им вернуться в гостиную, где он мог их видеть.

Один раз за этот мучительный день к дому подъехала машина, остановилась на Детройт-стрит. Услышав, как хлопнула дверца машины, Хойт посмотрел, слегка отодвинув занавеску, и, когда помощник шерифа постучал, выругался сквозь зубы. Он жестом приказал Бетти с детьми вернуться в спальни, прошипел Лютеру, чтобы тот открыл дверь.

– Избавься от него. И не забывай, че я тебе обещал.

Лютер вышел на крыльцо, ответил на пару вопросов в привычной неспешной манере. Наконец помощник шерифа ушел, Лютер вернулся и закрыл дверь. Хойт вышел в коридор, проследил, отодвинув занавеску, как уезжает машина. Затем снова усадил всех на диван смотреть телевизор. Вечером он отправил всех спать – так прошла вторая ночь в передвижном доме.

Наутро еще до рассвета он ушел. Они вышли из спален и обнаружили, что он исчез без следа.

До свету Хойт прошел пешком через весь город к дому Элтона Чэтфилда. Ждал на тротуаре возле его старого пикапа, пока Элтон не вышел, и поехал с ним на выгульно-кормовой двор на востоке от Холта. Там вошел в кабинет, встал у стола, где управляющий общался по телефону с покупателем скота. Управляющий взглянул на него, нахмурился, продолжил беседовать. Потом повесил трубку.

– Ты что тут делаешь? – спросил он. – Ты должен объезжать загоны.

– Я ухожу, – объявил Хойт.

– В смысле ты уходишь?

– Я пришел забрать зарплату.

– Черта с два!

– Ты должен мне за две недели. Я заберу сейчас.

Управляющий заломил шляпу на затылок.

– Ты не предупреждал заранее, так ведь?

Достал чековую книжку из среднего ящика стола, начал писать.

– Я возьму наличными, – продолжил Хойт.

– Чего?!

– Я хочу наличные. Мне не нужен чек.

– Ну, будь ты проклят. Ты еще хочешь, чтобы я тебе наличные давал в понедельник утром!

– Все так.

– А если у меня нет наличных?

– Возьму че есть.

Он присмотрелся к Хойту.

– Бежать собрался, Хойт?

– Не твое дело.

– Женщина на хвосте, что ли? – спросил управляющий.

Он достал бумажник, вынул несколько купюр, что у него были, бросил на стол.

– А теперь убирайся отсюда.

Хойт засунул деньги в карман.

– Может, подкинешь меня до шоссе? – спросил он.

– Тебя еще подвозить?

– Мне нужно на шоссе.

– Тогда лучше иди пешком. Я тебя никуда не повезу. Убирайся отсюда на хер.

Хойт постоял с минуту, глядя на него, думая, что ему ответить, затем развернулся и вышел из кабинета на огороженный двор. Уже начинало припекать, солнце взошло, небо было ясно-голубым. Он прошел мимо скотных дворов, где тучные коровы ели из дощатых корыт у заборов, вышел на гравийную дорогу, направился на юг к шоссе, до которого было две мили. По обе стороны дороги расстилались кукурузные поля, пташки с щебетом вспархивали из канав, когда он оказывался рядом. Фазан прокричал