Байки книготорговца - Елена Нещерет

– ѣ читается как е, ѳ как ф, ѕ как с, ѿ в начале слова – от, а в середине, без крышечки, о (ѡ), а это есть в английском и читается так же: і – и. Давай читай про себя, я через пять минут приду.

Здесь очень захотелось убежать, но было уже явно поздно.

Через пять минут он пришел, послушал, как я справляюсь вполголоса, и сказал самые по-настоящему страшные в моей жизни слова:

– А теперь давай громко, на весь храм.

Храм был пустой. Две бабки, которых я боялась, были глухие. Они просто расслаблялись и смотрели на огонечки. Но это со мной был не просто страх публичных выступлений – это был скорее ужас перехода от еще-одного-в-хоре к тому, кого отчетливо слышно. К тому, от кого зависит ход службы. Какие после этого покойники, хех. Что мертво, умереть не может, оно лишь восстает, или как там было у Мартина.

Теперь я еще понимаю, что могла быть отцовским оберегом от алкоголизма, вызванного народными обычаями. Первую стопку за здравие, то есть, простите, за добрый путь покойника на тот свет на поминках во многих областях должен пить священник, который его хоронил, а вот если вместе со священником приходила первоклассница, все офигевали от того, что первоклассница не глазеет на новое для себя событие, а нормально включена в ритуал, и, пока этот первый спасительный шок у окружающих не схлынул и они не вернулись в колею местной похоронной традиции, отец подхватывал одной рукой свой чемоданчик, другой меня и говорил извиняющимся тоном:

– Ну, мы пойдем, а то у меня ребенок…

И мы шли.

Так что в мои семь-восемь лет я ходила на похороны с единственным затаенным страхом: что станет вонять мертвечиной, это будет невыносимо, я начну кривить морду от запаха и обижу этим людей, которые только что потеряли дорогого близкого. Но первые несколько покойников были ко мне милосердны, совсем не воняли. А вот где-то через год, когда я уже пообвыклась, наступила жуткая жара. Хоронили полуразложившуюся бабку, которую почему-то решили не класть в закрытый гроб. Тут-то и оказалось, что, если петь и дышать только ртом, это еще выносимо, и гримасы можно списать на сосредоточенность от пения.

А вот опыт именно проживания смерти как потери, в который я была включена уже на уровне собственных глубоких переживаний, а не только церемониально, у меня был смешной и вполне литературный. Однажды в наши горные адыгейские края приехала тетя Таня. Как я теперь понимаю, умирать. У нее был рак легких и обаяние человека, который уже вообще ни о чем в этой жизни не тревожится. Она часто и подолгу говорила с отцом, а с нами, мелкими, иногда гоняла мячик, гребла сено или мыла полы в храме. И взяла со своей родни и с моих родителей слово, что, когда умрет, ее принесут в храм и три дня будут читать над ней Псалтырь. Это довольно старый обычай, который сейчас уже из обихода почти исчез: никто не держит покойника три дня дома под образами, тем более никто не относит его в храм на срок более долгий, чем отпевание. Может быть, сейчас три дня читают «Неусыпаемую Псалтырь», то есть все псалмы подряд круглосуточно посменно по кругу, уже только над священниками и над очень старыми и набожными бабушками, которые это тоже включают в завещание. Короче, это уже точно не повсеместная общепринятая практика. В нашем маленьком приходе нас таких, кто мог и хотел провести этот древний ритуал, тогда было всего трое: отец, мать и я. Мне было примерно десять, и я вовсю читала русских классиков XIX века, кто под рукой был. И вот вечер. Тетя Таня лежит в гробу, совершенно чужая и изменившаяся. Я зажигаю свечи около нее и около аналоя, на котором лежит Псалтырь. Такая, понимаете, увесистая, старинная, 1904, что ли, года издания. На страницах – капли воска. Только дурак в такой ситуации будет зажигать электрический свет. Настоящие эстеты выбирают атмосферу.

В девятом часу вечера (часа через два после начала моих эстетских бдений) отец решил позвать меня на ужин. А классика XIX века, помните? Я имела обыкновение оставлять то, что читаю, в открытом виде страницами вниз на своей кровати. «Гоголь, собрание сочинений» значилось на обложке. Отец это заметил и решил посмотреть, какое именно место я среди Гоголя читала перед отбытием в храм. И ну, конечно же, это был «Вий», причем самый конец.

А я в это время читала – и поглядывала на теть Таню. Вдруг все-таки решит пошевелиться. И рациональное во мне говорило, что, конечно же, не пошевелится, но каждому ребенку так хочется верить в сказки! И я очень дисциплинированно, как честный верующий современный человек, пыталась не представлять себя на месте Хомы Брута, а теть Таню на месте Панночки, но в глубине души все-таки надеялась, что она нууу хотя бы сядет. Ну хоть попробует. Ну хотя бы на семнадцатой кафизме, которая как раз для мертвых и придумана, недаром же читается на всех поминальных службах.

Как-то это во мне уживалось: достаточно взрослое горе от расставания с другом – и совершенно хулиганское желание, чтобы этот друг напоследок обеспечил мне ужастик. Для нее, судя по азарту во время наших игр в мячик и по тому, какой я ее в последние дни помнила, все эти грустные последние ритуалы тоже были в небольшой степени, но все-таки игрой.

А потом в притворе что-то страшно заскреблось, запыхтело, уронило что-то металлическое – и предательски затихло. Кто помнит «Вия», там же страшна не столько панночка, сколько нечисть снаружи. Я, внимательный читатель Гоголя, на всякий случай приготовилась не оборачиваться и продолжать читать, чтобы не пропасть, как Хома, через собственное малодушие.

Тут дверь малость приоткрылась, и батюшка очень перепуганным шепотом позвал меня ужинать. Пришлось гасить свечи, закрывать Псалтырь и прощаться с теть Таней навсегда, потому что наутро уже были похороны.

Оказалось, что страшно брякало в притворе половое ведро. Отец так бежал спасать меня от Гоголя, что споткнулся и растянулся во весь рост на пороге храма. Коленку ушиб. Но это уже сценка из Лескова, а Лескова я прочла позже.

Сейчас, из города, взрослой мне это кажется экзотикой, а рассказывать это