Байки книготорговца - Елена Нещерет

на нее и оставался в магазине лишние секунды, давал шанс затащить себя в коммуникацию. В нашей серии тогда еще не было главного магнита – книги Анны Чухлебовой «Легкий способ завязать с сатанизмом», где на обложке еще изображен дьявол с какой-то ренессансной гравюры в желтом пантоновом лифчике. Приходилось тянуть всякий «Секс без людей, мясо без животных» и прочие более мелкие радости нейминга, зато и наградой нам было постоянное «чт-о-о?!», висевшее в воздухе над этой дьявольской подборкой. Да, я училась у лучших: однажды наш двухметровый коллега в «Октябрьской» засунул на полностью собранный под премьеру очередных «Звездных войн» высоченный стеллаж книгу тогда еще не иноагента Зыгаря[4] «Империя должна умереть» и спрятал стремянку. Успех был бешеный: на фотку этой мерзости я в Сети еще следующие лет пять натыкалась.

Лучше некуда иллюстрирует понятие «провокативная выкладка» соседство обложек любого из трудов замечательного коуча Барбары Пиз и книги замечательного врача Виктора Франкла под названием «Сказать жизни ДА». Жаль, у нас никогда не было Барбары Пиз. Зато я однажды отвела душеньку, положив рядом три книги: «Комнату Вагинова» Секисова, «Комнату» Михайлова и «Вагину» Вульф.

Коллеги из московского «Во весь голос» однажды грустным зимним вечером тоже развлеклись по полной и выстроили в витрине великолепную логическую цепочку от «Бредовой работы» и «Выгорания» через «Голод» до «Суицидов в России и Европе». На небесах старина Хэм наверняка в порыве чувств обнял Кнута Гамсуна.

Мы встречали как потерянного брата каждого, кто складывался пополам в приступе хохота, видя на кассе книжку «Привет» рядом с книжкой «Сифилис и как он передается в деревне».

А однажды наши витрины спустили меня с небес на землю очень простым и забавным способом.

Я писала какой-то очередной книжный материал на крупный литературный портал, и тут Вика поручила мне найти мойщика и вызвать его в магазин. Это оказалось так дорого, что я предложила сама помыть все окна и взять за это какую-нибудь скромную сумму по нижнему краю рыночной цены. Даже так, со скидкой, сумма оказалась в три раза больше той, что я могла получить за то же рабочее время, делая текст.

Прошло два года, материалы накопились, меня начали звать в места с расценками чуть повыше. Теперь один мой материал примерно равен по стоимости шести большим окнам и прозрачной двери. Но делаю я его по-прежнему больше трех часов. Недоработка. Не быть мне богатой еще года три.

Вообще прозрачная дверь – это особенно круто, потому что можно, сидя за кассой, через нее видеть прекрасный, бесконечно изменчивый мир. Наш магазин стоит прямо напротив скверика с бюстом Маяковского, а в этом скверике бесконечно кипит культурная жизнь: какие-то люди устраивают поэтические чтения, бомжи ловят белку, менты увозят бомжей, подростки и собаки, деловито оглядываясь, метят стены, пенсионерки проповедуют птицам, сосредоточенно лечится после злоупотреблений местная творческая элита – например, популярный исполнитель хип-хопа и его приятель стрит-фотограф.

На птиц небесных, в принципе, можно смотреть бесконечно: однажды несколько чаек замочили голубя и деловито его дегустировали, собравшись тесным кружком.

К нам в магазин как раз зашли мама, бабушка и девочка лет четырех. Девочка листала книжки, ее мама сетовала, что нынче детская литература полна уныния и ненужной жестокости, бабушка поддакивала. Они отказались брать итальянские сказки в иллюстрациях Катерины Дубовик, потому что сочли картинки темными и пугающими, вдобавок сделали мне выговор, что я слишком свободно говорю на взрослые темы в присутствии детей. Я сказала буквально следующее: «Но ведь здесь за всю книжку никто никого даже не съел, какая же она жестокая и кровожадная?»

Они вышли из магазина так: мама держала детку за одну ручку, бабушка – за другую, детка периодически подпрыгивала, ее проносили несколько шагов, будто она летит. Перешли так дорогу и остановились – три фигурки, держащиеся за руки, – около тесного круга чаек, которые по-братски делили то, что осталось от голубя. Мирная питерская идиллия.

А еще наша дверь – идеальный инструмент для получения мгновенной и честной обратной связи. Все дело в акустике. Пока остается хотя бы крошечная щелочка между дверью и косяком, в магазине отлично слышно, что говорят люди, которые только что вышли и думают, что уже оказались на улице, и можно вслух сказать все, что не хотелось говорить внутри. Мы слышали внезапные признания, первые слова ссор и примирений, ближайшие планы и первые впечатления от визита. Довольно сильно утешает и поддерживает то, что иногда раз десять за день слышишь из-за двери: «А хорошее место, надо здесь почаще бывать».

А еще к нам ходили в рамках экскурсии про стрит-арт, потому что Маяковский. Дело в том, что у нас в магазине, вот прям внутри, в торговом зале, есть огромная голова Маяковского. Сначала она была просто белая, но потом по ее гипсовой грунтовке пошли трещинки, и решено было ее не просто починить, а превратить при этом в настоящий стрит-арт. Объявили конкурс. После конкурса Маяковский стал неоново-зеленый и с каллиграфическими мазками цвета нежной фуксии поверх белого. Естественно, с ним все фотались. Естественно, мы читали ему на ночь всякие истории. Периодически с ним чокались выпивкой. Однажды нужно было сфотографировать альбом с современным искусством, и розово-зеленому Маяковскому я наклеила жутковатые бумажные зрачки, наспех сделанные из офисных стикеров. Зрачки продержались полтора года при том, что никто их особо не обновлял.

Кстати, еще когда Маяковский был белым, ему сшили огромный новогодний колпак, почти три метра в длину. Выглядел он очень стильно и служил отличным фоном для всего, что требовало насыщенного красного фона.

Однажды после очередного корпоратива в магазине осталось столько народу, что пледов не хватило, и колпак использовали как спальник. Так выяснилось, что эта огромная новогодняя шапка греет примерно как все пледы сразу, а еще придает жизни необходимый градус абсурда. Вообще в книжном без абсурда сразу становится либо слишком душно, либо слишком модно. Поэтому – да, на кассе у нас картонный Лев Толстой изгоняет беса, слепленного из клячки (оторвать бесу ногу, удалить ею ценник, слепить ногу обратно), спим мы в новогодней шапке Маяковского, а зеркала у нас в рабочем и в гостевом туалетах некоторое время вместо зеркал несли на себе цитаты из Ходасевича и Борхеса на тему зеркал. Потом стекла вставили снова, но картонные задники-держалки остались те же, а значит, за зеркальной гладью все еще хранятся слова.

Когда кому-то приходит в голову спросить, почему у нас Маяковский в пятнах краски, мы отвечаем, что в окнах РОСТа измазался.

Или еще у