Дива - Дэйзи Гудвин

В дни карнавала перед Великим постом она в первый раз почувствовала боль, но не придала этому значения, ведь ей предстояло родить только через шесть недель. Мария лежала в постели, слушая звуки гулянья и взрывы фейерверков, когда боль вернулась. Она попросила Бруну вызвать врача. Час спустя ее везли в операционную.

* * *

– Мы сделали все возможное, но легкие младенца были недостаточно развиты, и он не смог дышать самостоятельно.

Мария вгляделась в доброе лицо доктора:

– Он плакал?

Доктор покачал головой:

– Нет, он не сделал ни вдоха.

– Я хочу его увидеть.

Доктор встревожился:

– Я бы не советовал этого делать, мадам Каллас. Вы перенесли серьезную операцию, вам нужно восстановиться.

Но Мария была непреклонна.

Монахиня с нарисованным пеплом крестом на лбу принесла сверток. Мария протянула руки, но монахиня не подошла ближе и позволила лишь взглянуть на мертвого младенца. Мария всматривалась в крошечное ангельское личико с опущенными веками – ее малыш никогда не увидит света. Она дотронулась пальцем до его щеки: она была прохладной, но еще до конца не остыла. На мгновение она зажмурилась, а когда открыла глаза, ребенка уже унесли.

* * *

В тот вечер она сказала по телефону Аристо, что их сын был очень похож на своего отца. В трубке раздался звук, похожий на всхлипывание.

– Я приеду, как только смогу, agapi mou, – сказал он. – Не хочу оставлять тебя одну.

Она зарыдала, и Бруна отобрала телефон. С улицы доносился скорбный колокольный звон в честь Пепельной среды – дня начала Великого поста.

* * *

Аристо вернулся неделю спустя, с карманами, полными бриллиантов.

– Мое подношение тебе, моя дорогая, – сказал он, осыпая ее драгоценными камнями.

Затем он лег рядом и попросил все ему рассказать.

– Я хочу прочувствовать каждую секунду.

Мария рассказала, как толкался ребенок, когда она пела, о фейерверках, взрывавшихся на улице, когда началась боль, о кресте на лбу монахини, о крошечном личике и навечно закрытых глазах. Аристо внимательно слушал. Когда она закончила, он перекрестился как католик, слева направо.

– Где его похоронили?

– Бруна знает. Я не смогла… – У нее перехватило дыхание.

– Я схожу. За нас двоих, – сказал Ари.

Она проплакала всю ночь, а он обнимал ее, гладил по голове и обещал отвезти на «Кристине» на греческие острова, как только ей станет лучше. Мария чувствовала тепло его тела и силу горячих рук.

* * *

Когда она вернулась в свою квартиру, Ари сказал, что он убедил Тину дать ему развод, а значит, через месяц все должно было закончиться.

– Конечно, она заявила прессе, что ей не нужны деньги. Но это не так. Один адвокат обошелся мне в миллион долларов. Представляешь?

Мария ничего не ответила. Она подумала о том, что, если бы ребенок не появился раньше срока, Ари мог бы жениться на ней до его рождения.

Она вспомнила, как Менегини проклял их обоих, и прикусила губу. Потом она подумала о драгоценностях, которые дарил ей Тита, а когда они расстались, потребовал вернуть большую часть, хотя он платил за них ее деньгами. Нет, проклятие такого ничтожного мужчины было пустым звуком.

И все же порой она просыпалась в холодном поту от мысли, что смерть ребенка стала наказанием за то, что она нарушила брачные обеты. Однажды свидетелем этого стал Ари – она прижалась к нему, дрожа от страха, а он пытался разобрать смысл ее слов.

– Нет, нет, Мария. Не надо так думать. Сама судьба свела нас вместе.

– Тогда почему умер ребенок?

Он на мгновение замолчал.

– Возможно, этому просто не суждено было случиться. Может быть, Господь хочет, чтобы мы были любовниками, а не родителями.

Мария с непониманием взглянула на него.

– Мы часто занимались любовью. Помнишь тот раз на Скорпиосе, у маслины? Когда Тина была беременна, я ее пальцем не трогал, но с тобой… Я не мог держать себя в руках. Возможно, нам не дано иметь и то и другое.

Мария напряглась в его объятиях.

– Думаешь, именно поэтому ребенок…

– Я не знаю, Мария, – ответил он с ноткой ожесточения в голосе. – Я просто размышлял о том, можно ли любовникам иметь детей.

Эта мысль преследовала Марию. Она думала, что так или иначе виновата в смерти ребенка. Она спела слишком много опер и знала, что такие трагедии неслучайны. Это было наказанием за то, что она слишком сильно любила Онассиса? За то, что делила свое тело между ним и ребенком? Она с ужасом поняла, что права.

Ари горевал, но не разделял тяжести ее утраты. Он хотел ее как женщину, как любовницу, но не как мать своих детей. И она начала понимать, что в качестве жены он ее тоже не рассматривал. Онассис мало интересовался попытками Марии развестись с Менегини. Получить в Италии развод можно было, только аннулировав брак, а для этого требовалось согласие Титы. Когда она пыталась обсудить трудности своего положения с Ари, он всегда советовал ей немного подождать.

– Менегини успокоится, и тогда мы найдем, как его убедить. Ни один уважающий себя мужчина не захочет вечно играть роль брошенного мужа. Забудь об этом на несколько месяцев. Он кого-нибудь встретит и посмотрит на ситуацию по-другому. Да и к чему спешить? Разве мы не счастливы?

Мария не могла этого отрицать. Несмотря на горе, в мире Онассиса она чувствовала себя как в защитном коконе. Он любил ее, желал ее, шептал ей нежности по-гречески – за всю жизнь у нее не было человека ближе. Но Мария не хотела быть любовницей – она хотела стать его женой. Когда она заговаривала об этом, Ари пожимал плечами и отвечал: «Мария, любовь моя, разве мало того, что мы вместе? Если бы мы были женаты, у меня могло бы возникнуть искушение завести другую».

Глава шестнадцатая

Зеленоглазое чудовище

Монте-Карло, май 1960 года

Когда князь Ренье с супругой пригласили их на ужин во дворец, Мария пришла в восторг. Значит, несмотря на скандал, общество приняло их с Онассисом как пару. Это был их первый совместный выход в свет. Но с того момента, как они сели ужинать, Мария поймала себя на мысли, что старается не смотреть на другой конец стола, где, судя по серебристому хохоту княгини Грейс, Аристо вовсю флиртовал с бывшей кинозвездой.

Марию монополизировал Ренье. Он ничего не смыслил в опере, но хотел с ее помощью укрепить репутацию своего княжества. Он то и дело спрашивал, когда она