Цельсиус - Андрей Гуртовенко

А я разделась. Вместо того чтобы пойти в душ – взяла и разделась. Встала перед зеркалом в спальне. И долго рассматривала себя. Не шевелясь. Едва дыша. Не моргая. Я давно уже заметила это в себе. Что-то постепенно вызревало во мне, день за днем, ночь за ночью. И вот сегодня стало наконец отчетливо видимым. Очевидным.

Моя кожа светилась. От моего тела исходил свет. Слабый, едва заметный. Телесно-теплый. Завораживающий. Я повернулась боком. Одним. Затем другим. Встала к зеркалу спиной, едва не свернув от любопытства шею. Совершенна. Ничего не отнять. Ничего не добавить. И вдруг… Я заметила, что мой свет – он неоднородный. Что он какой-то… пятнистый, что ли? Мерцающий. Я присмотрелась внимательней. Вгляделась в участки, что светились сильней остальных. Губы, щеки. Шея, ключицы. Плечи, грудь. Особенно соски. Живот. Весь, до самого низа. И бедра…

И тут я поняла – это не я свечусь. Не сама я. Это Никита. Это его поцелуи горят на моей благодарной коже. Это он сделал меня совершенной. Сделал меня законченной. Это только его заслуга.

Это мог сделать только он.

И только он смог сдвинуть меня с мертвой точки. Предложив добавить в мои рисунки цвет. Он даже сам купил мне акварельные карандаши.

И неожиданно оказалось – с цветом все эффективнее и быстрее.

Я принялась уравновешивать свою асимметричную точку цветными карандашами. И цвет сразу же перетянул все на себя. Плоскость рисунка чересчур накренилась относительно центра. И для этого оказались нужны совсем небольшие цветовые усилия. Поэтому несколько первых набросков оказались безвозвратно испорченными. И даже увеличение размера точки не помогло. Да это была уже и не точка вовсе. А матово поблескивающий графитом круг. Так что да, с цветом все эффективнее и быстрее.

И одновременно – неизмеримо сложнее.

Потому что у каждого цвета свой собственный вес. Немного меняется оттенок, и равновесие тотчас нарушается. Все сдвигается. Уползает. Сбивается. Перевешивает. Тяжелые красный, оранжевый, желтый. Невесомый голубой. Легковесные синий и светло-серый. Безуспешно изображающий тяжесть фиолетовый. Не знающий, куда перекинуться, зеленый. А ведь есть еще и расстояние между штрихами. Чем оно больше, тем воздушнее цвет. Чем плотнее штрихи, тем тяжелее глазам.

Но оказалось, что и это еще не все. Пигмент акварельных карандашей растворяется водой. Так что достаточно провести мокрой кистью по штриховке – и все тотчас меняется. Штрихи становятся совершенно не видны. А на их месте проступает акварель. Прозрачные, живые, влажные цвета. Они переливаются. Внедряются один в другой. Обмениваются тоном. Плывут и вибрируют.

Тут-то и вскрылась моя основная проблема. Мне оказалось не под силу просчитать, какими получатся тона. Я научилась худо-бедно уравновешивать точку цветными карандашами. Но вода делала тона темней. Меняла их вес. И главное – разные краски теперь смешивались. Прямо на бумаге. И это все бесконечно усложняло.

Мне нужно было сначала научиться смешивать пигменты. Разобраться в том, как это работает. И только после этого приниматься за рисунок. За уравновешивание асимметрично расположенной на листе точки.

Да и чего я в самом деле вцепилась в эту точку? Не слишком ли много я о себе думаю? Ну ходила я в детстве в кружок рисования. Ну и что с того? Не говоря уже о том, что это вообще была не я. Может, пора уже признаться себе, что я ничего не знаю? Вообще ничего. И начать с самых азов. С низов. И оснований.

Я поговорила с Никитой. И подала документы на курсы живописи. Мы вместе с ним просмотрели несколько вариантов. И выбрали самый лучший. Курсы при Академии художеств. Я отнесла туда свои рисунки с асимметричной точкой. Выбрала несколько самых лучших. И отнесла. Те, которые сама считала идеальными. Где мне удалось полностью уравновесить небольшой точечный объект с левой стороны рисунка монохромным градиентом тени.

А еще в тот же день я купила себе акварельные краски. Двадцать четыре небольших тюбика. И белую керамическую палитру в виде ромашки. С круглыми ванночками вместо лепестков. Выдавленная краска жидко поблескивала в углублениях палитры. И я какое-то время сидела и завороженно рассматривала ее. Затем поставила рядом с собой несколько стеклянных баночек с водой. И приступила.

Не знаю даже почему, но я решила начать с оранжевого. Наверное, мне просто не терпелось выпустить из себя наружу его – привезенное с Мальты огромное южное солнце.

Это только в теории все просто и понятно. Оранжевый, он ведь между красным и желтым, так? Смешайте два эти цвета и будет оранжевый. Только вот какой именно красный? И какой желтый? Даже в моем скромном акварельном наборе этих цветов оказалось немало. Лимонная желтая, желтый кадмий, желтый хром, неаполитанская желтая, желтая охра, сырая сиена. Красный кадмий, киноварь, алая, кармин, карплак, розовая, венецианская красная. В совокупности – почти пятьдесят комбинаций. Полсотни независимых пар цветов. А ведь для каждой пары можно еще варьировать пропорции пигментов…

Через несколько дней от различных вариантов оранжевого у меня начало рябить в глазах. Цвет пульсировал и танцевал всполохами на сетчатке. Как тогда, на Мальте. Правда, я не только не приблизилась к вожделенному цвету мальтийского солнца. Наоборот. Иногда мне казалось, что я окончательно запуталась. К тому же с непривычки я потратила практически всю желтую краску. Красный цвет был слишком насыщенным и агрессивным. Он способен был вобрать в себя огромное количество желтого. Без каких-либо изменений в тоне.

Постепенно я выяснила, что многие смешанные цвета очень похожи. Практически неотличимы друг от друга. И попрактиковавшись, я смогла создать свой собственный набор оранжевых оттенков. Пусть он был ограниченным. Не слишком разнообразным. Но зато это были цвета, про которые я понимала абсолютно все.

И чем дольше я смешивала пигменты на палитре, тем больше мне не хватало цвета вокруг меня. В придуманном несколько лет назад Русланом интерьере моей квартиры. Временами меня так и подмывало покрыть эти белые скучные стены разноцветными полосами. Заменить немногочисленные синие и голубые вставки на что-нибудь более теплое. И уютное.

Какой все-таки замороженно-отстраненный стиль у всего, что делает R.Bau. Неуютный, намеренно прямолинейный, чересчур геометрический. Будто плавные линии и скругления придумают только через две сотни лет. Я всегда считала это концептуальным подходом. Но что, если это всего лишь ограниченность создателя бюро? Родовая травма его профессионального становления? Просто удивительно, что все это стоит таких денег. И при этом пользуется ажиотажным спросом. Лист ожидания в бюро Руслана расписан на ближайшие два года. Хотя почему Руслана? Теперь и моего бюро тоже.

Я сдержала свое слово. Мы оба сдержали слово. Я вернула Руслану закладную,