Цельсиус - Андрей Гуртовенко

Я знала, что когда-нибудь это случится. Предчувствовала. Я не бездонная, нет. И чем больше Никита погружал меня в себя, в свое тепло, в свое дыхание, в свою жизнь, тем острее становилось это предчувствие, тем неотвратимее и тем желаннее.

И вот в полдень, за два дня до нашего отъезда с Мальты, после моего очередного, не поддающегося точному подсчету обморочного зазеркалья, после не вмещающегося в груди приступа радости и счастья – после всего этого я неожиданно поняла: сейчас. Я хочу это сделать сейчас. В это самое мгновение. Не откладывая ни на секунду.

Я поднялась с кровати. Быстро оделась. Взяла солнцезащитные очки, свою широкополую шляпу. Набросила на плечи светло-голубое парео. Ответила на удивленный взгляд Никиты: хочу немного пройтись по воде. И добавила, пресекая его попытку пойти вслед за мной, – одна. Хорошо? Никита удивленно кивнул – я надеялась, что кивнул. Потому что почти сразу я развернулась и вышла из номера. Только бы не передумать. Главное – не передумать.

На выходе из отеля я инстинктивно задержала дыхание. И даже немного зажмурилась. Затем надела шляпу, очки. И шагнула вперед. Из кондиционированной тени наружу.

Сегодня было жарко. Очень жарко. Здесь каждый день так.

Я спустилась к берегу. Вдоль кромки моря отошла подальше от резвящихся в воде детей и их коричневых мамаш. Посмотрела на спокойную, сужающуюся перед выходом в море бухту. Из-под полей своей шляпы, из-за фильтров солнцезащитных очков.

Все остановилось. Движение изумленной планеты. Готовящаяся к отплытию красно-синяя лодка с нарисованными печальными глазами на носу. Затянутые в черную акулью кожу дайверы у выступающих из моря скал.

Я быстро скинула сандалии. И по покалывающей ступни гальке дошла до кромки воды. Море оказалось теплее, чем я ожидала. Все-таки июнь, самый разгар сезона. Я вошла в воду. На пару десятков метров по пологому дну. И остановилась, только когда вода добралась до колен.

Оно было здесь. Оно всегда было здесь, все это время. Терпеливо ожидая моего появления. Я чувствовала давление его лучей. На голове, на плечах, на руках и ногах. Даже сквозь очки было больно смотреть на слепящую солнечную дорогу. С оглушительно яркого неба – через лазоревое море – ко мне.

И вдруг…

Я не знаю, что произошло. Не знаю, что со мной случилось. Спонтанные поступки оттого и называют спонтанными – их не предугадать. И ничем не объяснить. Ни сейчас, ни когда-либо потом.

Я стянула с плеч парео. Сняла очки. Рывком сорвала с головы шляпу. И с разбегу бросилась в оранжево-желтое марево. В его обжигающие раскрытые объятия.

Огромный пылающий шар медленно приблизился ко мне. Повисел неподвижно, словно раздумывая. И вдруг рухнул, упал мне на голову. Распался на мириады светящих горящих мазков. Взорвался у меня внутри разноцветными брызгами. Невозможной, невообразимой палитрой. Красный, бордовый, алый, багряный, рубиновый, терракотовый, винный, пурпурный. Оранжевый, кирпичный, огненный, рыжий, желтый, лимонный, золотой и янтарный. Бежевый, сливочный, зеленый, оливковый, бутылочный, изумрудный, купоросный, салатовый. Голубой, бирюзовый, лазурный, индиго, васильковый, лавандовый, аквамарин…

Каждый из этих оттенков на долю секунды замирал во мне. И почти сразу плавился. Приходил в движение, искривлялся и тек. Перемешивался с другими цветовыми потоками. Вибрировал, насыщался, тускнел. И еще – каждый цвет теперь рифмовался. Каждый цвет теперь рифмовался со мной. Я увидела, что все эти оттенки стали моими. Осознала, что могу почувствовать их все, один за другим. И все-все про них теперь понимаю. И не только глазами. Своей кожей, всем своим существом. Ощущаю их тепло. Ощущаю их холод. Их вес. Протяженность. Их запах и вкус. Различаю их, трогаю, слышу и вижу…

Сзади послышался плеск. Кто-то громко окликнул меня по имени. Завороженная, я медленно обернулась – Никита бежал в мою сторону, высоко выбрасывая из воды ноги. Перепуганный. Даже отсюда было видно, какой он был перепуганный.

Никита добежал до меня. На ходу поднял брошенную, покачивающуюся на волнах шляпу. Встряхнул ее, торопливо надел на мою непокрытую голову. Прижал меня к себе, заглянул в глаза. Вопросительно. Испуганно. И в то же время очень-очень внимательно.

Но я не позволила ему ничего сказать. Я сорвала с его языка слова своими жадными губами. Почувствовала во рту едва заметный привкус. То ли морской соли, то ли его беспокойства. Затем соскользнула с его губ – по гладкой щеке – к уху. И прошептала:

– Я. Тебя. Люблю.

………………………………………………………………………………………………………………………………………………

Он

Мы стали завсегдатаями стейк-хаусов, и мне уже не вспомнить, когда именно это началось, просто с определенного момента мы каждый вечер оказывались теперь в заведениях, где стейк был главным блюдом и в названии, и в меню. Ароматный толстый шмат мраморной говядины на деревянной дощечке вместо тарелки и бутылка красного, чуть терпкого вина – говядина для меня, вино в основном для Жанны – нехитрые декорации наших ужинов могли бы приесться от дословных ежевечерних повторений, если бы не были такими вкусными. Жанна с неотрывным завораживающим интересом наблюдала за тем, как я поглощаю мясо, отрезаю от стейка небольшие кусочки и отправляю их в рот – таять, исходить сытным соком, расщепляться на тонкие волокна, она запивала это зрелище красным как кровь вином, время от времени проводя кончиком языка по бордовым от бордо губам, точно вампир после очередного причастия. Из стейк-хауса Жанна всякий раз торопливо тащила меня к себе домой, именно тащила, как паук свою одурманенную, потерявшую представление о пространстве-времени жертву, словно всерьез опасалась, что действие мяса с кровью вот-вот закончится.

Впрочем, ее квартира давно уже превратилась и в мою тоже – за те два месяца, что прошли с нашего возвращения с Мальты, мы ни разу не просыпались в разных постелях. Только вместе, только в обнимку, только дыхание в дыхание – что бы ни происходило с нами днем, вечером мы неизменно оказывались под одним одеялом.

Жанна была потрясающей, Жанна была изобретательной, Жанна была ненасытной, временами я просто не верил, что такое на самом деле бывает. Я был словно шарик эксклюзивного итальянского пломбира в густом тягучем сиропе счастья, подтаивал, размягчался по краям, но при всем при этом умудрялся сохранять форму.

И вместе с тем, несмотря на это очевидное помутнение, чуть ли не искривление рассудка, я каждый день различал в Жанне что-то новое. И дело было даже не в том, что сразу после возвращения в Петербург она без объяснений ушла из своего бюро. Что проводила теперь много времени за рисованием, что не вылезала из художественных галерей и музеев – мы даже