Цельсиус - Андрей Гуртовенко

я по-прежнему был накрепко зажат между Жанной и мальтийским солнцем, происходящее со мной теперь больше напоминало закалку. И подобно структурным перестройкам в закаленном металле, повторяющиеся, сводящие с ума циклы охлаждения-нагревания что-то неуловимо изменили во мне, что-то сдвинули и загустили, так что еще до нашего переезда на Гозо я начал замечать, что все меньше и меньше мерзну в присутствии Жанны.

Однажды ночью, уже на Шленди, в одну из тех коротких, выпавших росой на наши тела пауз, когда сон все-таки залетал в комнату через неплотно прикрытую балконную дверь, я внезапно очнулся от укола в левой стороне груди и рывком сел на кровати. Секунды монотонно пульсировали кровью в висках, отдавались в занывшем шраме на шее, я с тревогой вслушивался в себя, но так ничего и не сумел там рассмотреть.

Постепенно беспокойство – слой за слоем – растворилось в приглушенном светодиодном полумраке номера для молодоженов, я глубоко выдохнул и повернул голову в сторону Жанны. И только в этот момент наконец понял, что во мне изменилось, – я больше не чувствовал, что замерзаю. Я перестал ощущать рядом с Жанной ставшее уже привычным онемение во всем теле, от которого меня раз за разом терпеливо излечивало мальтийское солнце. И это внезапное и непрошеное освобождение позволило мне в первый раз внимательно ее рассмотреть.

Совершенство, по-другому не скажешь. Белая, лишенная каких-либо изъянов кожа – никаких родинок, пятен, неровностей, я тщетно пытался разубедить себя в этом, говорил себе, что так не бывает, попросту не может быть, но вот она лежит прямо передо мной, голая и прекрасная: бывает. Плавные линии расслабленных рук и ноги, которые никого не оставят расслабленным. Сбивающий дыхание контраст между округлостью бедер и изгибом талии и крупная, хоть и едва заметная в этом ракурсе грудь – я смотрел на Жанну со спины. Светлые, с платиновым отливом волосы на плечах и подушке. По всем биологическим законам она не могла быть такой, какая есть, само это понятие – совершенство, идеал, эталон – несовместимо со спотыкающейся о гены жизнью. И все-таки она здесь, на небольшом острове посреди Средиземного моря, беззвучно дышит через приоткрытый во сне рот, и ее голые ноги все так же делают во сне свой незаконченный грациозный шаг…

– Никит… – Жанна вдруг пошевелилась, заставив меня вздрогнуть, – у меня уже вся спина горит от твоего взгляда. Правда.

Жанна перевернулась на другой бок, лицом ко мне, провела ладонью по моей щеке.

– Ты почему не спишь?

– Почему, я сплю.

– С открытыми глазами?

– Каждый спит, как умеет.

– Вместо того чтобы выжигать на моей коже иероглифы, лучше расскажи что-нибудь.

– И что же ее королевское величество желает услышать? – я приподнялся и почтительно склонил перед Жанной голову. – Сценарий романтической комедии предположений? Синопсис так и не написанного Толстым романа «Соленоид автомеханика Гарина»? Сказку про мышку-наружку?

– Расскажи про свою новую пьесу. Ты обещал.

Я улегся рядом с Жанной, аккуратно перевернул ее на спину и прижался ухом к ее груди – в точности между двумя волнующими сферическими возвышениями. Поначалу сердце Жанны билось размеренно и отстраненно, но очень скоро стало заметно, как оно начало ускоряться, синхронно с участившимся дыханием за вздымающейся грудиной. Мне всегда казалось, что если сосредоточиться и внимательно прислушаться к сердцебиению человека, то можно узнать о нем что-то очень важное – что-то такое, чего он сам о себе может и не подозревать. Но Жанна не позволила мне этого с ней проделать, и уже через пару минут я услышал ее непривычно низкий, отдающий вибрацией через грудную клетку голос:

– Что ты там хочешь услышать, Никита?

Я с сожалением оторвался от безупречной белой кожи и посмотрел в ее расширившиеся влажные глаза.

– Я слушаю твою музыку. У каждого из нас внутри звучит музыка, ты разве не знала? Именно об этом моя новая пьеса. И начинается она с того, что главная героиня просыпается однажды утром и с удивлением обнаруживает, что у нее в груди играет музыка. Это очень необычно, это странно, и еще от этого на душе очень радостно. Позже, когда девушка выходит из дома, выясняется, что музыка в ее груди слышна не только ей, но и другим людям. И это почему-то очень раздражает окружающих. Люди просят девушку сделать музыку потише, а лучше выключить совсем. Но она только разводит руками: что же я могу сделать? Разве можно наступить на горло собственной песне? И в тот момент, когда ее противоречия с окружающим миром достигают апогея, неожиданно у других людей в груди тоже начинает играть музыка. Сначала это единицы, потом десятки и сотни, а под конец все люди в мире перерождаются. И постепенно музыка разных людей соединяется в единое целое. И удивительным образом она не превращается в какофонию, как можно было бы ожидать, а складывается в величественную и завораживающую мелодию жизни. Финальный танец главной героини, заключительная песня, исполненная общим хором персонажей, и – занавес.

Жанна вдруг с силой притянула меня к себе, вжалась лицом в мою грудь и, затаив дыхание, замерла, словно в самом деле надеялась уловить в негромком шуме работающего в номере кондиционера отголоски нашей с ней музыки. Затем отстранилась – так, чтобы видеть мое лицо, – и спросила, когда можно будет сходить на мой новый спектакль. Я сказал, что никогда; сказал, что театр, с которым я сотрудничал, отказался ставить пьесу, но при этом еще пять лет будет владеть исключительными правами на нее.

– Ну, права можно и перекупить, тоже мне проблема, – неожиданно произнесла Жанна тоном генерального директора преуспевающей корпорации. – Думаю, что R.Bau вполне могло бы профинансировать эту постановку. Ты представляешь себе, сколько это может стоить? Хотя бы приблизительно?

Я с изумлением уставился на Жанну: ее финансовые возможности были таковы, что приходящие ей в голову идеи были недоступны мне даже в самых дерзких мечтах. И если честно, я вообще никогда не задумывался о финансовой стороне театральных постановок, а ведь наверняка все упирается в какую-то вполне конкретную сумму, которую при желании… И тут я вспомнил Кристину, для которой написал эту пьесу, вспомнил ее лицо тогда, за кулисами, в тот самый вечер после спектакля, когда я в первый раз поцеловал Жанну. Вспомнил и сказал:

– Нет, Жанн, это будет неправильно. Ведь если бы «Музыку» включили в репертуар театра, я не пошел бы тогда работать в «Цельсиус». И значит, никогда бы не встретил тебя. А потому эта моя пьеса так и должна остаться на бумаге.

Она