Цельсиус - Андрей Гуртовенко

в Москву с ней съездили, в Третьяковку. Не знаю, как точнее это описать – было ощущение, что все эти два месяца ее красота становилась немного другой, словно бы сдвигалась по спектру из холодно-надменной норвежской неприступности в область румяного, полнокровного, налитого. И красное вино, заменившее в ее пристрастиях водку со льдом, было лишь одним из таких проявлений. Намного больше меня поражала ее новообретенная привычка стоять под горячим душем, она словно пыталась компенсировать таким нехитрым способом климатическую разницу между Мальтой и Петербургом, так что теперь неизменно выходила из ванной комнаты непривычно, неправдоподобно раскрасневшейся. То же касалось и выбора одежды – раньше я был уверен, что с таким телом, как у Жанны, что́ бы она на себя ни надела, все будет бить наотмашь. Но оказалось, что отмашь тоже бывает разная, и полюбившееся в последнее время Жанне кружевное белье ярких агрессивных оттенков лишало меня рассудка за считаные секунды.

Однажды вечером Жанна появилась на кухне в надетой на голое тело красной полупрозрачной сорочке, и я только спустя полчаса, отдышавшись и придя в себя от ее светящегося, выгнувшегося на каменной столешнице тела, сумел наконец спросить, как называется то, что я с нее снял.

– Неглиже, – повела голыми плечами Жанна, поднимая с пола свое невесомое полупрозрачное белье. – А что?

Я улыбнулся, сделал паузу и продекламировал:

– Вылезает из «Порше» Жанна Борген в неглиже.

– Ну, положим, с «Порше» тебе просто повезло, – Жанна снова надела на себя то, что называлось неглиже, а на самом деле было изощренным пыточным инструментом – дополнительно приподнимало и подчеркивало ее и без того идеальную грудь, расходясь вниз широким треугольным клином, который издевательски обрывался в верхней части бедер, как бы прикрывая так и не надетые трусики.

– Повезло? Ну окей.

Я на секунду задумался и произнес:

– Вылезает из «Пежо» Жанна Борген в неглижо.

После этого Жанна несколько минут пыталась загнать меня в угол, называя все новые и новые марки автомобилей, но разве можно поставить в тупик человека, который однажды на спор написал за вечер одноактную пьесу в стихах? Конечно же нет:

– Вылезает из «Феррари» Жанна Борген в сарафане.

– Вылезает из «Акуры» Жанна Борген с синекурой.

– Вылезает из «Корвета» Жанна Борген с арбалетом.

– Вылезает из «Мустанга» Жанна Борген с Нилом Янгом.

– Вылезает из «Паджеро» Жанна Борген с пионэром.

– Вылезает из «Рено» Жанна Борген в кимоно.

– Вылезает из «Форда́» Жанна Борген изо льда.

Несмотря на то что я уже два месяца жил у Жанны, от своей квартиры я решил не отказываться: творчество – дело одинокое, и я не хотел путаться под ногами, когда Жанна рисовала, да и самому мне тоже требовалось место, где бы я мог сидеть и спокойно писать. Тем более что продюсерская компания, в которую я еще в марте отослал сценарную заявку сериала, на исходе июня неожиданно вышла из сезонного коматоза и заказала посерийный синопсис и библию персонажей. Продюсер написал, что моя заявка заинтересовала телеканал, а также ретранслировал обязательные к исполнению пожелания телевизионщиков: побольше мелодраматизма и остросюжетности, поменьше (а лучше вообще без) мистики и по возможности расширить детективную составляющую. С тех пор я чуть ли не каждый день проводил по несколько часов в своей обиженной, постепенно приходящей в запустение квартире, погружаясь все глубже и глубже в вымышленные сюжетные перипетии. Настолько, что уже к началу августа работа над развернутым синопсисом восьмисерийного телевизионного фильма принесла первые плоды – от долгого сидения за компьютером у меня стало ломить шею, временами я чувствовал противную тянущую боль в суставах и почему-то металлический привкус во рту. Очень скоро к этому прибавились приступы слабости и легкого головокружения, которые начались ровно в тот день, когда со мной связались из продюсерской компании и поинтересовались, готов ли уже посерийный синопсис. «Нет, не готов», – сказал я высветившемуся на экране смартфона московскому номеру, и тотчас окружавшая меня действительность сдвинулась по часовой стрелке, так что мне даже пришлось ненадолго прикрыть глаза, чтобы купировать внезапный приступ телевизионного вертиго.

К счастью, я довольно быстро отыскал противоядие этим моим сценарным припадкам – достаточно было прогуляться по улицам Петроградской стороны, пройтись по тротуарам, разогретым натужно перебравшимся через летний экватор солнцем, чтобы побочные эффекты сериальной поденщины исчезли без следа. Так продолжалось почти две недели: я виртуозно балансировал на грани, сохраняя если не равновесие, то, как минимум, некоторое его подобие.

Но затем случилось невозможное – Петербург накрыло многодневное ненастье.

Она

Я не знаю, как я жила раньше. Когда-то знала, но теперь совершенно забыла. Не представляю, как могла просыпаться каждое утро. Вставать, принимать душ. Завтракать, выбирать белье и одежду. Наносить макияж. Спускаться в подземный гараж. Садиться в машину и ехать в бюро. Столько действий, и это только начало дня. Как я могла тащить на себе этот груз, когда в моей жизни не было самого главного? Нет, я уверена, в моей прошлой жизни тоже был смысл. Но как ни старалась, я больше не могла его вспомнить.

Никита только что вернулся из душа и неторопливо одевался. Я лежала на кровати и наблюдала за ним. Посреди белоснежного разгрома из разбросанных подушек и перекрученных одеял.

Я способна была смотреть на него часами. Разглядывать его тело. Следовать зрачками за изгибами его фигуры. Ловить малейшие сокращения мускулатуры под кожей. Удивляться ему. Пытаться как можно дольше сохранить его образ у себя на сетчатке. Чтобы видеть его даже с закрытыми глазами. Его поворот головы. Быстрый и жадный, какой-то немного детский взгляд. И совершенно при этом обезоруживающий. Его красивые руки с чувственными, парализующими мою волю пальцами. Мокрые, чересчур темные от воды волосы. Огромные глаза, в которые я проваливаюсь вся, без остатка. Всякий раз, когда встречаюсь с ним взглядом…

Временами мне даже бывает не по себе. От того, насколько я приросла к Никите. Насколько влечение к нему стало каким-то совсем уже ненасытным. Ненасыщаемым. Чуть ли не болезненным. Оно накрывало меня, даже когда Никиты не было рядом. И тогда, изнемогая от томления, я надевала на себя одну из его футболок. Растворялась с головой в его запахе. В складках ткани, которые совсем еще недавно соприкасались с его кожей. Или же подолгу чистила зубы его щеткой.

Мы позавтракали, и Никита уехал. Последние недели он что-то писал для телевидения. Уезжал в свою квартиру и писал. Правда, очень неохотно рассказывал, что именно. Все отшучивался. Говорил: «фильм про ни про что».

И вот сейчас Никита уехал.