Цельсиус - Андрей Гуртовенко

– Я думала, ты сбежал, – улыбнулась Жанна, но так и не дождалась от меня ответа.

Как завороженный я рассматривал ее во все глаза, во всю длину своего участившегося судорожного дыхания и недоумевал – в Жанне что-то неуловимо изменилось, появилась какая-то неведомая доселе черточка, новый штрих, и это «что-то», с виду небольшое и совсем неприметное, словно бы вознесло ее красоту на следующий уровень, туда, где уже не оценить по отдельности форму губ, носа, глаза, шею, мокрые после душа волосы. Я был сбит с толку и дезориентирован, и, лишившись привычной возможности анализировать и объяснять, неожиданно для себя напропускал столько прямых ударов, что оказался совершенно беззащитным перед ледяным излучением стоящей передо мной Жанны.

На этот раз все было медленней и чуть-чуть вдумчивей – так мне, по крайней мере, казалось в самом начале, когда я умудрился даже что-то вокруг себя рассмотреть. Что-то отличное от полыхающих в глазах оранжевыми протуберанцами пятен, а значит – запомнить, забрать себе, заключить под стражу своей капризной непостоянной памяти. Но стоило мне прикоснуться губами к ее белой, тотчас дрогнувшей в ответ коже, как знакомая уже волна возбуждения, разгоряченного, неуправляемого, животного, хлынула из меня к источнику нечеловеческого холода, чтобы мгновение спустя обернуться болью – сладкой тянущей болью полного и окончательного освобождения.

Да.

Мне казалось, что после того, что было ночью, утро уже никогда не наступит – зачем? Но оно наступило, и, проснувшись, я почти сразу понял зачем. Голова Жанны мирно покоилась у меня на груди, это было невероятно, невозможно, немыслимо, но это было правдой, драгоценные платиновые волосы разметались по моей все еще не верящей своему счастью коже – Жанна спала, тихо, практически беззвучно вдыхая тот же воздух, что и я.

Я приблизил к ней лицо, втянул в себя одуряющий, отдающий инеем и хвоей запах ее волос, и бледный, неуверенный цветок нежности осторожно пустил в меня свои ласковые доверчивые корни. Я дотянулся губами до белого округлого плеча Жанны, и в тот же миг ее дыхание на мгновение оборвалось, словно теперь ему неожиданно потребовался какой-то другой, более совершенный ритм. Я поцеловал ее еще раз, а потом еще и еще, я целовал ее до тех пор, пока Жанна не начала дышать вновь, чуть хрипловато и удлиненно, словно бессознательно подстраиваясь под мои собственные вдохи и выдохи.

Мир сделал полный оборот вокруг нас, Жанна осторожно направила меня и, охнув, выгнула спину, и я снова стал добровольным заложником ее холода, забирающего меня без остатка сине-зеленого льда ее глаз, который мне никогда, никогда не расплавить. А значит, все это будет повторяться вечно – мое острое, болезненное влечение и ее тяжелое прерывистое дыхание. Без конца, с периодическим отогреванием под мальтийским солнцем, но без конца – и только тепловая смерть Вселенной способна разлучить нас, но этого не случится, лорд Кельвин с Клаузиусом ошибались.

Мы безвылазно провели в номере Жанны двое суток – ресторан располагался на первом этаже, и еда с алкоголем были на расстоянии одного телефонного звонка. Наверное, мы вообще никогда бы оттуда не вышли, если бы меня не начало вновь накрывать прогрессирующее онемение во всем теле: мои короткие и торопливые аудиенции с солнцем на балконе больше были не в состоянии меня отогреть. Так что на исходе второго дня я эгоистично предложил Жанне пройтись по Валлетте, соблазнив ее рассказом о мальтийской столице. Впрочем, это было совсем несложно – разве может человек с архитектурным образованием остаться равнодушным к первому в Европе городу регулярной застройки? Я рассказал Жанне о том, как удалось Валлетте избежать хаотических искривленных метаний средневековых поселений. Как весь этот город от начала до конца был придуман архитектором на бумаге и только после этого заботливо перенесен с чертежей на специально срытую вершину холма. Как ревностно следили при постройке за тем, чтобы все дома располагались по одной линии, и как запрещали жителям сажать деревья перед фасадами. И в результате все улицы в городе получились идеально прямыми, так что даже в самые удаленные уголки Валлетты без труда проникает солоноватый морской бриз. И тень – да, и тень, на одной стороне улиц мальтийской столицы постоянно есть тень.

– Откуда ты все это знаешь? – удивленно спросила меня Жанна.

Я пожал плечами:

– Дайте мне погуглить, и я сдвину с места Землю.

Когда мы вышли из гостиницы, был уже вечер, теплый, пряный и совершенно беззаботный. Густой воздух, приправленный ароматом свежесваренного кофе, обступил нас со всех сторон, взял под руки, не торопясь повел по улицам Валлетты. Не было даже намека на приближающуюся ночную прохладу, такую привычную для Петербурга, а потому все еще подсознательно ожидаемую и здесь. Нет, никаких намеков, никаких тайных знаков, все на виду, начистоту, прямолинейно, все-таки Африка – она совсем недалеко, она не за горами, как бы ни пытались ввести в заблуждение расслабленных путешественников монеты евро местной чеканки.

Мне стало лучше практически сразу, а спустя полчаса так и вообще хорошо, меня словно выварили в летнем распаренном воздухе, как в кипятке, и это несмотря на то, что Жанна все время удерживала меня в длинной и все еще хорошо очерченной тени обступивших нас зданий. Мы не спеша шли по брусчатке, мимо плотно стоящих светло-коричневых домов с плоскими крышами, рассматривали статуи святых в углах зданий и, конечно, балконы – в большинстве своем зеленые, хотя попадались здесь и белые, бежевые, голубые, синие, и даже несколько раз – контрастно – вызывающе красные. Я что-то рассказывал заметно притихшей Жанне, какие-то обрывки своих бессистемных познаний – про обосновавшийся на острове рыцарский орден и про великого магистра, что заложил этот город сразу после осады Мальты турками и отдал ему всего себя, даже имя. И все это время я сжимал в своей руке непривычно теплую ладонь Жанны, податливую и какую-то доверчивую, что ли, и ощущал, каждой своей клеткой ощущал – как хорошо…

Мы прошли весь город насквозь, до самого моря, я потянул Жанну смотреть на закат, и она, поколебавшись, опасливо последовала за мной, спрятав лицо под широкими полями шляпы и надев солнцезащитные очки. Мы вышли на набережную, воздух тотчас наполнился влагой, бризом и солью, бухта неторопливо готовилась погрузиться во тьму, и вконец отяжелевшее солнце зависло у самой границы водяного окоема, словно раздумывая, что бы такого ему сегодня предпринять – спалить ли дотла горизонт, мир и весь этот