Цельсиус - Андрей Гуртовенко

Дверь в номер оказалась незапертой, а сразу за ней меня ждала Жанна.

Сразу за дверью начиналась заповедная белая территория, зыбкие владения счастья, нетвердая походка памяти. Сразу за дверью я ослеп и утратил способность соображать, контролировать себя, течение времени, свои действия, мысли, желания. Все то тепло, что копилось во мне долгих двадцать семь лет, все оно в одночасье пришло в движение, вздыбилось под диафрагмой, впилось электричеством в барабанные перепонки. Мое измученное ожиданием сердце наконец-то прозрело, сбросило с себя все до единой одежды, разорванные в лохмотья ум, рассудок, сознание упали к моим ногам грязными, пропахшими жизнью обносками. Не было больше никакой Жанны, ее ослепительной белой кожи, не было рассыпавшейся по голым плечам платины волос, крупных светло-коричневых сосков, плоского живота, длинных округлых бедер, ничего этого не было – только холод, эталонный, непереносимый и звенящий, ожидавший меня столько лет холод. Голубоватые, исходящие тончайшей дымкой ледяные кристаллы, заиндевевшая снежная равнина, вечная – от слова «вечность» – мерзлота, покрытые изморозью прожилки мрамора, останавливающая дыхание невероятная, непредставимая стужа… Я почувствовал, как все во мне вдруг мелко задрожало и Вселенная нетерпеливо заворочалась внутри, ни на секунду не переставая расширяться. Я прикрыл не нужные больше глаза, волевые центры, точно выбитые давлением клапаны, принялись отказывать один за другим, и вдруг ослепительный, вскипающий оранжевым и желтым шар взорвался во мне, освободил на все четыре стороны килотонны стремительного, выжигающего все на своем пути жара.

Да.

Она

Мне понадобилось двое суток, чтобы все про себя узнать. Всего двое суток, так странно. Было полное ощущение, что прошла целая жизнь.

Никита вошел ко мне в комнату. Вошел в мою жизнь. Осторожно прикрыл за собой дверь, остановился напротив. Я не знаю, как это произошло. Он просто прикоснулся губами к моей шее, и я провалилась. В странное сладкое оцепенение. В зазор между двумя изумленными секундами. Что-то холодное и неподатливое в моей груди пришло в движение. И внезапно, за какие-то секунды расплавилось. Превратилось в талую воду. Мягко опустилось под диафрагму. И еще ниже.

Всего один поцелуй Никиты, и я растаяла.

Он действовал на меня сильнее солнца. Он был горячее солнца. И еще он умел превращать минуты в вечность.

С того момента, как я приехала из аэропорта в гостиницу. Как пришла в себя после первой встречи с мальтийским солнцем. Как надела на голое тело один из своих сарафанов. И как набрала номер комнаты Никиты.

С того момента прошла целая вечность. А не какие-то там два дня.

Потому что…

Потому что он что-то сделал со мной. Что-то, чего я еще не знала. Не подозревала за собой. Это было так неожиданно. Так необъяснимо. Никаких предчувствий, предзнаменований… Я вдохнула в себя его разгоряченное дыхание. Всем телом ощутила его дрожащее, восхитительное тепло на себе. На губах, шее, груди, животе. На ногах, от бедер до самых ступней. И тут он что-то сделал. Какое-то короткое неуловимое движение. Не знаю, как объяснить. Просто толчок, ничего особенного. Но я вдруг поплыла. Сдвинулась с места. Стала на секунду абсолютно беззащитной. Полностью зависимой от него, от Никиты. От моего Никиты. Толчок повторился. Непреодолимо и удивительно. Точно вспышка. Точно мгновенное глубокое прозрение. Осознание, что все те мужчины, с которыми я была до него, все они были от рождения слепы. Нелепы. Ни-к-чему-не-пригодны. Может, даже они вообще были не мужчины. И только Никита, только он сумел все сделать правильно. И с каждым новым его толчком меня накрывало что-то густое и жаркое. Не совсем волна, но очень похожее на волну. И это что-то, эта как бы волна не успевала еще сойти на нет, как сверху на меня обрушивалась следующая. И я поднималась по ним, по этим волнам. Все выше и выше. Даже не так. Это не сама я ступала по горячим подрагивающим ступеням. Наоборот – меня схватили за волосы и силой, грубой несгибаемой силой тащили наверх. Это было больно и очень-очень сладко. Я не знала еще, не представляла себе, что там наверху. На вершине. Не могла даже приблизительно рассмотреть, куда он увлекает мое ставшее непослушным тело. Не могла представить, что еще я увижу и почувствую. Но я точно знала одну вещь. Просто знала, и все. Если этот мужчина когда-нибудь уйдет, бросит меня, перестанет со мной делать вот это, мне тогда незачем будет жить. Незачем и нечем. И в этот момент все вокруг меня – и во мне – вдруг вспыхнуло, завибрировало от чудовищного напряжения.

Я закричала. Вернее, услышала свой крик откуда-то издалека. И… и…

Потеряла сознание.

Он

Я мерцал – это было, наверное, самое точное слово для того, что со мной происходило, начиная с момента, как я вошел в гостиничный номер Жанны. Если это вообще можно как-то определить, то я назвал бы это мерцанием: возбуждение – освобождение, обморожение – отогревание, и снова, опять, без конца – возбуждение…

В самый первый раз, в начале времен, в рождество нашего с Жанной «мы», все закончилось чересчур быстро, хоть я понятия не имел, в чем мне измерить это пресловутое «быстро». Слишком уж непредсказуемо действовала Жанна на мое ощущение времени – то останавливала его до звенящей неподвижной хрупкости, то вымораживала огромные куски из памяти. Как бы то ни было, когда я очнулся, Жанна уже выскользнула из моих объятий и, судя по шелестящим звукам воды, скрылась в ванной. Призрак Пигмалиона качнулся в стремительно остывающем, все еще влажном от нашего дыхания воздухе, и только увидев эту несчастную тень из моей недописанной пьесы, я вдруг осознал, насколько сильно замерз. Я с трудом поднял свое непослушное окоченевшее тело и натянул шорты. Затем подошел к окну, отодвинул плотную тяжелую штору и убедился в том, что наши с Жанной номера оказались неприлично близкими родственниками: за одной из половинок блэкаутов ожидаемо притаилась стеклянная дверь на балкон. Средиземноморский вечер дразнил приглушенными красками, я шагнул за пределы комнаты, и спасительное тепло тотчас снизошло на меня – даже на излете, незадолго до финального закатного занавеса мальтийскому солнцу понадобилось всего несколько минут, чтобы привести меня в чувство, отхлестать по онемевшим бескровным щекам упругими жаркими лучами.

Когда я вернулся в комнату, Жанна уже вышла из ванной,