Последний выключает свет - Сергей Калинин

шанс броситься на амбразуру — это был самый подходящий момент закончить никому не нужное существование. «С восьми до десяти утра — подвиг», — он неожиданно для себя рассмеялся, вспомнив старый фильм про Мюнхгаузена. Совершить что-то сумасбродное, невероятное и такое, чтобы он и сам от себя не ожидал, хотелось невероятно.

«Если тебе плохо, найди того, кому хуже и помоги ему, чем можешь», — Гурвиц вспомнил старый способ борьбы с хандрой. Он не помнил, сам это придумал, или где-то прочел, но был абсолютно убежден, что это работает. Сейчас, когда собственная жизнь не представляла ни интереса, ни ценности, самое время подумать о том, что беречь нервы поздно, а думать о рассудительности смешно. «Где же я читал? Или слышал? — он мучительно напрягал память. — Если твоя жизнь не нужна как минимум сотне людей, то она совершенно бесполезна с точки зрения вселенной. До того дня, пока я не продал квартиру, мое здоровье волновало только одного человека — моего сына. И он прав, поскольку, иного проку с меня уже нет, и даже обижаться глупо. Не факт, что я бы думал иначе. Помочь Руслану я не могу. Вместо него мне отсидеть не дадут. Просто сесть за компанию — это можно. В санаторий не собираюсь, а разнообразие не помешало бы. Найти кому в деревне хуже и дать денег тоже можно, но их не спасу, а вот как на дурачка смотреть будут и завтра придут еще раз. Спасать каждый день — пенсии не хватит. В общем, подвиг на завтра запланирую. Сегодня никак не выходит».

Он с разочарованием поставил чайник. Сделать хорошее дело не так просто. Открыл интернет, перечислил денег в детский хоспис. Нужно было делать хоть что-то, иначе жизнь теряла смысл. Собственное бессилие сводило с ума. Достал тетрадь, ручку, присел за стол. «Нужен план. Не просто план, а что-то конкретное, лучше такое, чтобы уже ни о чем больше не думать», — Гурвиц задумчиво уставился в окно. Почему-то показалось, что там вдали, где-то у леса, кто-то внимательно следит за ним. И сейчас, в эту секунду, внимательные, изучающие глаза фиксируют каждое его движение, даже читают мысли. Вдруг безумно захотелось хлопнуть дверью, чтобы содрогнулась вся его сонная жизнь, чтобы тот, кто сейчас следит за ним из темной чащи леса, уважительно кивнул, признавая, что недооценил старичка, и отдал должное его внезапной смелости. Тело напряглось, и уже хотелось сорваться, броситься в схватку, пережить лишения и, может, даже умереть. «Вот черт. А умереть так и лучше. Один черт не пойми, что за жизнь, а так хоть некролог заслужить бы. Может, тогда и Денис скажет, что батя был настоящий мужик», — он даже представил свои похороны, представил, что о нем скажут, а что подумают на самом деле. Он даже мысленно произнес себе прощальную речь, и стало немножко обидно, что сам он ничего не ответит тостующим. И вот на собственных похоронах можно было бы даже напиться, но… Опять это «но». Почему-то именно в этом месте мысль обрывалась, и становилось понятно, что это невозможно. Невозможно. Слово, которое он терпеть не мог и которое в данной ситуации было абсолютно уместно.

Лена вошла в дом, улыбнулась, предчувствуя бурю. Юля бросилась с объятьями и радостным воплем. Мама возилась у печи, бросила короткий взгляд, махнула рукой и поставила чугун с картошкой. Молчание было недолгим:

— И де тибя насила два дни?

— Случилась непредвиденная ситуация, — Лена старалась говорить спокойно.

— Ситуация у яе! Как была беспутте, так и засталася. А дите хто глядеть буде? Кинула и пашла.

Отвечать было нечего. Лена и сама понимала, что на первом месте всегда была дочка, и рассчитывать можно только на себя. И помощи, которая так была нужна, поддержки, которой не хватало, особенно сейчас, ей ждать не приходилось. Можно было бы сказать, что никто Юлю не бросил, что бабушки всегда помогают, и что ничего в этом нет особенного. И что иногда лучше быть одной, чем с кем попало, и что обидно выслушивать упреки только за то, что пришлось провести вечер с внучкой. И сама она молода, и свои амбиции есть, и превращаться в тетушку, которая сажает огурчики-помидорчики, делает закатки и гордится чистыми грядками она не спешит. А точнее, не желает. И Юлю она вырастит иначе: свободной, мыслящей, с интересами и мечтами, а для этого важно и самой оставаться деятельной, интересной и современной. Можно было бы рассказать, что мир живет иначе, что хочется реализовать себя, найти свой путь. Но… Но здесь это не имело смысла, и все, к чему могли привести ее ответы — это злость родителей и упреки. А потому молчала, послушно кивала, незаметно смахивала слезинки и думала о том, что Руслану сейчас сложнее и нужно придумать, как передать ему посылку.

Часа через два вернулся Виктор. Молча прошел, сел за стол, не обернувшись в сторону дочки. «Боже, ну что случилось? — Лена смотрела на отца и наполнялась обидой, смешанной со страхом. — Почему? Почему я вынуждена бояться? Что я сделала? Да, сложилась ситуация. Да, сейчас вся страна живет в ритме, который нельзя назвать нормальным. Но здесь в деревне все у них хорошо. Картошка уродилась, мясо продали, молоко продали. Денег хватает, как у куркулей, только их трогать нельзя. Они спрятаны и уже сто раз обесценились, а они все так же верят, что доллар скоро рухнет и надежнее рублей ничего нет. Как глупо! Как банально, но я ничего сделать не могу. И это не жизнь, и выбора нет», — мысли пролетали в голове и, судя по всему, ничего хорошего ждать не приходилось.

— Де Руслан? — Виктор поднял голову.

— Его задержали. Он в РОВД.

— Дапрыгались? А ты чаго не з им? Ужо было абоим в турьму. Была бы пара. На усю акругу прагрэмели бы.

— Папа, он ни в чем не виноват.

— Ага, расскажы, як у нас невиноватых хватають. Усе невиноватыя. Телевизар уключи. Пагляди, як яно. Марыянетки западные. Нема вума, дык замест того, каб работать, на митинги свое бегаитя.

— Мы не бегали на митинги, — в этот момент Лена вспомнила, что это она затащила Руслана на тот злополучный концерт, и расстроилась окончательно.

— Павырастали, а ума не прибавилась. Вон, работы кольки! Пабегли-и-и, — Виктор растянул слово, словно пытался сказать больше, чем оно значило. — Проблем нема? Я вам не указ? А як ести буде нечага, к каму пабежыте? А зиму як будете? Думаешь, на тебе женихи накинуцца? Видали ужэ. Вон, дите ёсть, а мужа няма. Или с