Последний выключает свет - Сергей Калинин

— Девушка. Правда, она меня не знает. Ее забрали возле кафе нашего. Очень красивая. Я хотел помочь, просил за нее. Только и успел спросить, как зовут.

— Так может, у нее парень есть, — мужчина рядом не удержался.

— Ну и что?! Нравится — бери и добивайся, — женщина, похоже, не разделяла настроения хмурого соседа.

— Не. Я успел спросить, — парень выглядел самым оптимистичным в их странной тусовке. — Буду ухаживать.

— Молодец, — женщина пожала ему руку.

Лене показалась, что дама слегка подшофе, и почему-то была уверенность, что ее жизнь к политике отношения не имеет. Словно в подтверждение ее мыслей женщина сказала:

— Одни политические. Откуда вас столько. А у меня сын. По пьяни магазин в деревне обчистил. Там и не было ничего, так они две бутылки бормотухи и взяли-то. Теперь вот, посадят. Второй раз, — она добавила с грустью. Непутевый. А у тебя кто там? Муж?

— Нет, — Лена растерялась. — Сосед.

— Сосе-е-ед, — женщина протяжно выдохнула. — Тогда ты здесь, милочка, зря время тратишь. Передачу берут только у родственников.

— Как у только родственников? — парень оторопело переспросил. — Я же читал, что всем можно.

— Так у него нет никого, — Лена чувствовала, что готова расплакаться. — Разве так можно?

— Он там должен заявление написать, — мужчина рядом подал идею. — Правда, не уверен, что эта схема работает, но вроде так можно.

— Но он не знает, что нужно написать, — Лена бросала вопросы, словно в никуда. Казалось, что никто ничего не знал, передавая лишь слухи и предположения.

— Письмо написать. Письма точно доходят, — парень радостно потряс пальцем. — Точно. Срочно пишу письмо. — Он тоже вслушивался в разговор и выглядел очень расстроенным. — Черт. Я так старался. Думал, она оценит мои пирожные. Я кулинар. — Он добавил уже виновато.

— Можешь есть свои пирожные. Их не берут в передаче, — женщина хохотнула. — Лучше конфет купи, но обертки снять надо.

— Пока письмо дойдет, их выпустят, — пессимистичный мужчина покачал головой. — Все бесполезно.

— Пойдем, — Гурвиц дернул Лену за рукав. — Все понятно.

Накрапывал мелкий противный дождь. Холодный ветер заставлял вжимать голову в плечи, поднимать воротник и ругать эту пору, которая окончательно добивала и без того загрустившую Лену. Впрочем, Гурвиц был не веселее, хоть и старался держаться бодро:

— Так, нужно успокоиться. Во-первых, еще даже суда не было. Может, его отпустят завтра, и все само по себе решится.

— Михаил Моисеевич, вы в это верите? Я уже молю, чтобы пятнадцатью сутками отделаться. Гадость скажу, но хорошо, что он пил прошлые месяцы. Нигде хоть не засветился, и можно не переживать, что повесят еще что-нибудь. В нашей деревне протестов не было, — Лена вдруг вспомнила флаг над остановкой и осеклась. — Ну, по крайней мере, он точно не виноват.

— Ладно, домой поехали. Зато вот, сумка уже собрана. При случае все под рукой.

— Пусть у вас стоит. Мне дома с таким добром от расспросов не отбиться.

Вечером, не удержавшись, Лена села писать письмо. «Как начать? Руслан, привет! Или здравствуй? Может, просто, привет! Понятно, что ему, можно и без имени, — она задумалась уже над первыми словами. — Боже, как Татьяна Онегину. И ведь скажи, какое совпадение, „зачем вы посетили нас, в глуши забытого селенья“. Правда, он не так чтобы посетил, скорее, нелегкая занесла, но ведь, в конце концов, суть событий не меняется. Причем, похоже, по сравнению с нашей деревней, у Татьяны был почти мегаполис. Да и „ничем мы не блестим“ перебор в данном случае. В округе я невеста с приданым, правда, с женихами напряг, но замуж никто и не собирается. Хотя, а если бы он позвал, пошла бы? Боже мой, кажется, я точно знаю ответ, но даже себе отвечать не хочу. Неизвестно, что у него на уме, а второй раз ошибаться не очень хочется. Мученья какие-то есть, даже, кажется, вполне определенные, но на неопытные волнения я не тяну. Волнения как раз очень даже объяснимы, и как раз от избытка опыта. Ладно, соглашусь, Татьяне было хуже, но не намного». Минут двадцать размышлений о судьбе Татьяны привели к тому, что на чистом тетрадном листке так и остались первые слова: «Руслан, привет!».

«Как ты? Как держишься, как настроение? Мы очень волнуемся. Хотели передать тебе посылку, но их принимают только по четвергам и только от родственников. Говорят, ты можешь написать заявление, чтобы это могла сделать я, но сейчас надеюсь, что ты выйдешь раньше, чем дойдет письмо. Точнее, я даже уверена в этом, если можно быть в чем-то уверенной в этой стране. Я знаю, что тебе очень сложно и понимаю, что виновата я. Это я захотела идти в тот злополучный двор, и это я должна была сейчас быть на твоем месте. И понимаю, как смешно выглядят извинения, но очень надеюсь, что ты не обижаешься. Я очень хочу поддержать тебя, очень хотела бы быть сейчас рядом, и я знаю, что вместе нам было бы легче. Но так сложилось, что ты один, что не дойдет передача, и может, тебе покажется, что тебя оставили одного. Не думай об этом. Я буду ждать», — Лена вдруг остановилась и перечитала написанное. Хотелось искренности, хотелось передать частичку тепла и подарить хоть немножко настроения. «Еще неизвестно, что он обо мне думает. И это: я буду ждать. А если ему все равно?», — девушка взяла новый листик. «Мы будем ждать. Михаил Моисеевич тоже волнуется и передает привет. Все обязательно будет хорошо», — переписала, заменив последнее предложение. Слова казались немножко казенными, но очень хотелось не переступить какую-то грань, не показаться излишне навязчивой. А может, просто не хотелось открывать чувства? Лена знала ответы, но в который раз признала, что сейчас пытается врать самой себе.

Через два дня они узнали, что Руслан получил пятнадцать суток. Лена отсчитала дни и отметила в календаре дату, когда он должен вернуться. В и без того не слишком веселой жизни наступила полоса серости, а из красок остались лишь дождливые дни холодной осени. Ощущение, что они оказались на далеком хуторе, где нет никого на километры, где в глухой тиши одиночество давит неимоверно, где единственное желание — увидеть сон, в котором снова весна и улыбки. Унылая работа, такие же разговоры вокруг, замкнутый круг проблем и люди, погрязшие в этом болоте. Оптимизм, мечты, новые идеи и проекты… В этом мире не было этих понятий. «Здесь мерилом работы считают усталость», — на ум пришли слова старой песни Бутусова.

— Странно. Все ненавидят жизнь, недовольны начальством, знают, кто и сколько ворует, кому и за