Последний выключает свет - Сергей Калинин

гэтым алкашом жыть будешь? Канешне! С им яно ж веселее! С им жа можна не рабить и шляться по манифистацыям вашым. Гордыя усе тут. Тольки ка мне потым не прыходте. Я не падаю. — Он говорил долго, по сути, повторяясь, меняя тональность и распаляя сам себя.

«Уважение, любовь к детям, личное пространство. Не. Не слышали. — Лена не вступала в диалог и пыталась настроиться на единственно правильную манеру поведения в таких ситуациях. — Не плакать, не отвечать. Так, чуть голову наклонить, Юлю причесать. Делаю что-нибудь. Виновато, молча. С унижением. Все, как он любит. Пусть тешится. Хозяин в доме. А нам, что там в рабстве, что тут. И выхода нет, и сбежать некуда, и даже поговорить уже не с кем. У всех жизнь удалась, а неудачников не любят. Точнее, любят. Это как подружка некрасивая. Рядом с ней всегда красавица, и даже можно не краситься. На фоне бедного соседа всегда легко быть умным и успешным. Но он прав, в свои года могла бы и самостоятельнее быть. Хотя на почте работаю, какая-никакая зарплата есть. Взять кредит, купить дом пустой и уйти. Точно! Пусть как угодно, но уйти», — эта мысль пришла как озарение.

Теперь в ее голове закружилась новая мысль: она должна сбежать от этого давящего, едкого, назойливого внимания родителей. Вдруг с грустью призналась себе, что любви к дому нет. Нет даже тех детских воспоминаний, которые должны были бы вызывать ностальгию. «Вот такая плохая, неблагодарная дочь. Меня растили, любили, а я вот: хочу сбежать, куда подальше и приезжать на праздники. И потом не все праздники важные. А лучше вообще далеко уехать. Стыдно? Да, стыдно. Ах, да. У меня еще и наследство будет. Трактор, понятно, Тарасу, а мне коровы. Все четыре штуки. И будет счастье на всю мою жизнь, счастливую, долгую и наполненную глубоким смыслом», — Лена представила свое будущее, и стало еще хуже. Тем более, многие из ее одноклассниц так и жили, не имея возможности ничего изменить, да и не хотели они ничего, считая городских барышень белоручками, неприспособленными к жизни. И не хотелось никого обижать, и тем более неверно определять человека лишь потому, что не было возможности получить образование, реализовать себя, найти то, что ты любишь по-настоящему. И, наверное, если бы все работали по призванию, доить коров было бы некому. И заколдованный круг, состоящий из вранья, пафоса и конкуренции среди себе подобных замыкался. Здесь все считали, что жизнь такая, и другой быть не может. Здесь точно знали, что телевизор говорит только правду. Здесь верили газетам, и были абсолютно убеждены, что живут они правильно, и по-другому нельзя. Они боялись, что их захватят враги, поработят, и не видать больше свободы. Невероятный цинизм: люди, никогда не видавшие свободы, искренне верили в то, что могут ее потерять. Именно так выглядит самый лучший раб по определению Гете: он даже не знает, что он раб.

Пережить вечер было не так уж и сложно, тем более мысли постоянно возвращались к тем, кому сейчас значительно хуже. Зенчук, Руслан, другие люди, пусть не знакомые, но близкие по настроению, по духу — им было сложнее. «А я? Какая я? Я выдержала бы там? Если здесь чуть не плачу, дома. А им? Им каково?», — Лена лежала под теплым одеялом, за печкой, разбитая, не представляющая, что делать и куда завтра бежать. Сон не шел, несмотря на то, что и дни выдались тяжелыми, и предыдущая ночь на полу утомила ужасно, и сил, казалось, не осталось никаких. Даже не столько сил. Она могла бы сейчас взорваться, бежать куда глаза глядят, ввязаться в любую драку, но… Куда? С кем? Что доказать и к кому стучаться? Это в фильмах сильные герои всегда находят план и достигают цели. «Я слабая. Я женщина. Я не знаю, что делать», — Лена уткнулась в подушку, закрыла глаза и заплакала. Тихонько, словно про себя, чтобы никого не разбудить. Она даже не всхлипывала, просто катились слезы, закусила губы и зажмурила глаза. Казалось, что надежда на что-то хорошее оставила ее. «Так не бывает. Так не может быть. И если бог есть, если он видит, он не может не помочь. Или? Или нет никакого бога. И мы ему безразличны. Ни я. Ни Руслан. Ни Екатерина Алексеевна. Не нам троим нужна эта помощь. А всем людям. Людям, попавшим в беду. Значит, нет его. Не слышать нельзя. Не видеть невозможно. Его нет. И надеяться можно только на себя», — она уснула незаметно, провалившись в черную бездну без снов и звуков за окном.

День на работе, словно в тумане. Быть может, именно погрузившись в себя какой-нибудь, китайский отшельник, забравшись в гору, вдруг открыл истину, удивительную и простую. Однажды определившись со смыслом жизни, точнее, с отсутствием такового, пришел к замечательному выводу, что мир — это пустая суета, работать бесполезно, и как итог, если с глубокомысленным видом вещать что-то не очень понятное и философски глубокое, жить очень даже можно и на подаяние. Ее погружение в себя не принесло таких же потрясающих результатов, но несколько раз казалось, что найден план побега от родителей, и даже есть варианты жить без них. Но небольшие расчеты еще на два хода вперед показывали, что денег хватит лишь на сам побег. Проживание же в условиях близких к бродяжничеству вызывало, если говорить мягко, легкое беспокойство.

Вечером, не заходя домой, Лена направилась к Гурвицу:

— Михаил Моисеевич, мы должны что-то делать, — она начала, едва ступила на порог.

— Здравствуй, — Гурвиц рассмеялся. — Тоже планируешь подвиг.

— Там Руслан. А него даже зубной щетки нет.

— От этого за пятнадцать суток не умирают. Не паникуй.

— Нет теплой одежды, нет ничего.

— Есть надежда, что и это не смертельно. По-разному, конечно, бывает, — Гурвиц вспомнил истории, которые читал в интернете, — но о них мы думать не будем. Тем более там, скорее всего, эти вещи заберут все равно.

— Нужно что-то делать, — Лена обессиленно выдохнула и села на стул. Ее доводы кончились.

— Сейчас мы попьем чай, — Гурвиц набрал воды и зажег плиту. — А у меня как раз ремонт сегодня доделали. Теперь и крыша надежная, и печка не чадит. Красота. Обживаюсь. Дрова заказал.

— Дрова, — Лена повторила механически.

— Я поеду в город завтра. Все узнаю. Передачу соберем. Как раз хотел сказать, пошли к нему вместе зайдем. Один не могу. А надо бы вещи какие посмотреть. Оно, и правду, свитер пригодился бы.

— Как-то не очень удобно в чужой дом входить без