Последний выключает свет - Сергей Калинин

что? И полна приключений. Вот теперь я еще и осужденный. И теперь при устройстве на работу, придется сказать, что мотал срок. Правда, маленький и ни за что, но кому это важно? Зэк, он и в Африке зэк. Хотя можно и соврать. А если так дело пойдет, то все будут с пометкой, так что оно и нормально. Раньше сел — раньше выйду. О чем это я? Спорт! Я же спортом занимаюсь!», — последние секунды планки Руслан выдержал с трудом, потеряв мысль своих рассуждений о будущем и настоящем. Даже дыхание сбилось от напряжения, и показалось, что мышцы приятно побаливали. «Все, начинаю заниматься спортом. Хотя… Я и так нормальный. У меня от природы сложение хорошее, — он вдруг нашел повод ничего не делать и тут же осек сам себя. — А будешь еще лучше. Как этот… Джек Воробей. Я же почти он», — не без удовлетворения отметил, что сходство признавал и сам, и сейчас, как никогда, хотелось выглядеть хорошо.

Суд прошел буднично и обидно. Он готовил слово, мысленно репетировал речь и даже подумал, что его могли бы потом напечатать где-нибудь. Может, даже прочтет Лена. «Не прочтет, я ей сам подсуну при случае», — как-то раз сказал себе, признавая, что главной задачей ставил не оповестить мир о несправедливости, а опять понравиться ей. Впрочем, говорить не пришлось. Он тупо смотрел в экран монитора, где зачитали обвинение, свидетель в маске рассказал, как непотребно вел себя гражданин Баринов, и судья определила его на пятнадцать суток по самой знаменитой статье, лидера хит-парада уголовного кодекса, двадцать три тридцать четыре. Обескураженный Руслан вошел в камеру, развел руками и безразлично бросил коллегам:

— Что это было?

— Сколько? — обескураженный вид Руслана встревожил сокамерников.

— Пятнадцать.

— Так чего паришься. Нормально, — рассмеялся кто-то в дальнем углу. — А ты думал, извинятся и отпустят.

— Я не успел там даже подумать, — Руслан отошел от двери, и она тут же распахнулась.

— Баринов, с вещами.

В этот раз куда-то везли. Наверное, было страшно. Рядом сидели лица явно не политические. Они с интересом слушали его историю, посмеялись, кажется, даже посочувствовали. Впрочем, до политики здесь дела никому не было, а вот как выживать, как прятать и как пронести с собой в камеру много полезных вещей, ему рассказали. Выходило, что он единственный ничего не имел и, самое смешное, в этом кругу выглядел самым неподготовленным.

Новая камера, новые соседи, нормальные люди. Ничего страшного не случилось, к запаху не привык, но и не воротился. Вши, дым сигарет, еда. Не из печи, не ресторан, но с голоду не умрешь. Кто-то храпел, кто-то чесался, бомж Боря провонял так, что пришлось его насильно раздеть и помыть. Находиться рядом сил не оставалось. Порой было очень смешно, но чаще грустно. Политические в массе оказались ребята очень интересные, интеллектуалы. Двое постоянно упражнялись в английском, парочка играла в шахматы без доски, много интересных историй, рассказов о жизни, работе. Порой открывал действительно удивительные вещи и не уставал поражаться, как эти люди, успешные, умные, которые могли выбрать страну и зарабатывали действительно хорошие деньги, не побоялись выйти. Но особенно поразили слова врача, Корзуна Вениамина Николаевича, представительного, солидного, очень приятного и образованного мужчины лет пятидесяти:

— Боюсь, все может быть напрасно. Мы вышли, мы высказали свою точку зрения, мы возмутились пренебрежением и хамством. Мы хотели лишь справедливости, и как нормальные, здравомыслящие люди верили в то, что нужны этой стране. Нам показали наше место и показали, что дубинки стоят дороже наших знаний, и что врач, отслуживший столько лет, достоин меньшего доверия, чем странный человек без имени, спрятавший лицо под маской. Интеллигенцию давно сравняли с землей, а сейчас, когда мы вдруг взяли слово, нас просто…, — он не нашел нужных слов и продолжил, через короткую паузу, в полной тишине. — Нас нет. Мы не нужны. Мы не силах бороться с организованной группой. Пусть они и низкого интеллекта, пусть не знают историю и не имеют знаний, пусть они ничему не учились и верят в то, что приказы им отдают боги, но они сильнее. И не важно сейчас, кто победит. Страна обречена. Нужно уезжать. Пусть лечат себя сами. Мне здесь делать нечего. Давно зовут. Кажется, пора.

Заведующий отделением, хирург, очередь к которому была расписана на полгода вперед, человек, который читал лекции, которого носили на руках, он сдался, и было видно, что нет в нем веры. Отчаяние, боль, обида, да даже зависть. Зависть к тем, кто в счастливом неведении жил легче, твердо веруя в правильность выбранного пути и в то, что на их жизнь врачей хватит.

— Все действительно не уедут, — Руслан согласился, вдруг вспомнив, что что-то похожее говорил он Лене. Стало даже уютнее от мысли, что думает так не только он. — Уедут лучшие. И еще неизвестно, что хуже.

— Но зачем мы здесь сидим? Кому польза? Там не хватает специалистов, отложили операции. Может, даже кто-то из родственников этих, — он кивнул на дверь, — ждет очередь и, может, уже не дождется. В чем смысл? Мы стали любить власть? Нет. Мы стали лояльнее? Нет. Ничего не изменить уже.

— Другие поймут, что скоро будут на нашем месте. Нами запугивают, — Ваня, студент пятого курса университета радиоэлектроники, дождался паузы и вмешался в разговор. — Меня отчислят, сто процентов, чтобы другим неповадно было.

— Так жить и будем, в молчаливой ненависти, шушукаться по кухням, читать перепечатанные книги, рассказывать шепотом анекдоты и ждать, когда на первой странице появится тот самый некролог. Обидно. Получается, что я, вроде не глупый, вроде не самый бесполезный в этом мире и очень даже востребованный, а приходится выслушивать невесть что и вот так, незамысловато и цинично нас определили в разряд туповатых, одурманенных, алкашей или что там у них? Наркоманов? И почему я должен оправдываться? Почему я не имею права слова? Почему они спасают страну, а я ее разваливаю? Почему? Уеду. Пусть сами, раз такие умные, — Вениамин Николаевич подвел итог грустного разговора.

Однако, в целом, стоило признать, что оптимизма не теряли. Сдружились, но их снова разбросали по камерам. Политических уважали. Они были чистоплотны, образованы, хорошие рассказчики, держались достойно и смело.

— Ликбез, а не хата, — сказал как-то Боря, долго вслушиваясь в разговор двух программистов, из которого не смог понять ни слова. — Шо бормочут? Чересчур умно.

Передач не было и, как объяснили Руслану, не от родственников передачу не принимают. Тем более в это время. Впрочем, от родственников тоже не приходили, хотя и находились счастливчики, которым перепадало с воли. В основном,