Последний выключает свет - Сергей Калинин

— Надо бы смазать чем, — Руслан проследил за взглядом девушки и покачал головой, пытаясь вспомнить, что нужно делать в таких случаях. Впрочем, единственное, что пришло на ум, советовать не стоило. В арсенале были только народные методы.

— Пройдет. Это проще, чем там сидеть.

— Не знаю. Я там ни разу не обжегся.

Переглянулись. Лена улыбнулась, наконец осознав, что самое страшное позади. Руслан вздохнул, теперь уже от сытости и легкого желания спать.

— Сейчас чайник поставлю. Будешь с вареньем? У нас и булочки есть. — Лена снова вскочила.

— Чай только. Наелся. Спасибо, очень вкусно.

— После этих двух недель, наверное, все вкусно? — Лена никогда не считала себя хорошей хозяйкой, хотя, говорили, что готовит она неплохо. Вот только сегодня все было стандартно, и проявить себя она не могла, хотя в глубине души понимала, что хотела бы.

— Нормально. Я тебе скажу, там от голода никто не умирает.

— А мы почитаем? — Юля уже томилась рядышком с книжкой.

— Бабушка спать уже ложится. Поздно сегодня, — Руслан слышал из-за двери недовольное кряхтение Лизы и понимал, что пора уходить. — Завтра приду. И знаешь, я чай у Моисеича попью. Он ждет. Я обещал зайти.

Лена накинула телогрейку, висевшую у двери, и вышла следом, проводить до калитки. Они остановились под березой, у лавочки. Когда-то, еще в школе, Лену провожали местные кавалеры, и почему-то вдруг показалось, что она все та же девочка, и такой же вечер, и такие же звезды в темном высоком небе. И та же тишина, и тот же запах, и даже те же переживания. Точнее, нет. Тогда и переживаний не было. Ей никто не нравился, и было, смешно от наивных и глупых ухаживаний. Она видела себя не здесь, никогда не собиралась оставаться в деревне, и потому без колебаний и сожалений отшивала всех, кто старательно набивался в провожатые. Тогда она была модной, красивой, а главное, молодой. А сейчас… Халат, пусть и чистенький, но застиранный, повседневный. Галоши, которые всегда у двери, наскоро выбежать на улицу. Подняла воротник, уклоняясь от ветра, и, представив себя, уставшую, погрязшую в домашних делах, без косметики и маникюра, нелепую в этой огромной фуфайке, опустила глаза.

— Ты как добрался-то? Небось, деньги забрали. Позвонил бы. Придумали бы что-то.

— Не поверишь, но деньги вернули.

— Завтра же зайдешь?

— Конечно. На работу приду, — Руслан рассмеялся. — Мне эту турпоездку в кредит оформили. За питание и проживание должен остался.

— У меня есть деньги. Завтра все оплатим. Может, выберешься на почту? Сразу и решим.

— Сам разберусь. Не проблема.

— У тебя все не проблема. Нужно сразу решить, чтобы не висело, — Лена подняла глаза и встретила смеющийся взгляд Руслана. — Тяжело было?

— Нет. Мне нет, — Руслан поправился. — Ребятам доставалось, конечно. Но мне везло. И, знаешь, там хорошие парни сидели. С такими я бы больше нигде не познакомился. Ну, в обычной жизни. — Руслан поправился. — Замерзнешь. — Он чуть плотнее стянул полы телогрейки Лены, но оба понимали, что не хватало какого-то случайного касания, чего-то неуловимого, даже не намека, а маленькой искры. Момента, когда выключится рассудок, когда уйти будет страшнее, чем не попытаться задержать руку в своей руке. — Я приду завтра. И сказку почитаю Юле, и все будет хорошо.

— Думаешь, будет?

— Будет.

Руслан шел по темной улице, наслаждаясь запахами дыма печей, облетевшей листвы, всего того, что осталось в памяти из далекого детства. Вдруг показалось, что свобода очень-очень близко. Даже там, на сутках, он был свободнее, чем в то время, когда работал в горисполкоме. Свободнее лишь потому, что от него ничего не ждут, он ничего не должен, некуда спешить, и его самого тоже нигде не ждут. И даже охранники, злые, обреченные, серые в своей рутинной работе напоминали осужденных. У них тоже инструкции, почти тот же режим и, самое смешное, те же перспективы. Кто знает, может, и они так же мечтают сбежать из этой тюрьмы, и пьют по вечерам, и ненавидят работу, но у и них так же нет выбора. Их больше нигде не ждут, и они никуда не уйдут. Там в камере он вдруг подумал, что серая, беспросветная жизнь между пробуждением и отбоем продлится вечно. И это было страшно, но вместе с тем вдруг показалось, что так проще жить. За тебя думают, все решено. И стало страшно еще раз от мысли, что эта жизнь может стать нормой.

— И что дальше? Я снова здесь, и нужно что-то думать. Что думать? Что делать? — Руслан сидел за столом с Гурвицем и делился наболевшим. — Ждать пенсию и врать, что это именно та жизнь, о которой мечтал. Врать. Ничего не остается. Мы всегда врем: соседям, что классно провели отпуск, коллегам, что у нас все хорошо, себе врем, убеждая, что живем правильно, и нельзя иначе. И когда тебе на пенсию, оно, как награда. Мало того, что смог дожить, так еще теперь и мечта сбылась: можно ничего не делать и получать деньги. Это как от звонка до звонка, и горд. А в чем гордость? Отпахал на дядю? Ты был счастлив? Врут. Почти все врут. И Те, кто счастливы — они молчат. А эти, убедительно-приторные, только и умеют, что типа вот так я и мечтал всю жизнь ездить на запорожце, и это лучшая машина. Мечтал о даче, где нихрена не растет и о пиве по вечерам.

— Так всегда жили. Просто раньше все одинаковые были. Зарплаты одинаковые, костюмы, машин не было, квартиру не купить. Вроде и хуже, а понятнее. Сейчас соблазнов больше, мир изменился, возможностей больше. Не все могут принять, перестроиться. Наверное, сейчас сложнее, — Гурвиц вздохнул. — Видишь роскошь, видишь блеск, рестораны, красивая жизнь. Только никто не сказал, как это достается. Правды нет.

— А в чем сила, брат? — Руслан ответил фразой известного фильма. — А правды-то и нет.

— Ты молодой, — Гурвиц опустил глаза. — А смысл… Не знаю. У меня как-то само собой все получалось. А теперь жаль, что все позади. Знаешь, я даже завидую тебе. Ты еще начнешь сначала, еще есть время ошибаться, еще можно учиться. Ты еще все можешь.

— Все могу? — Руслан опустил голову. — А я там когда сидел, вспоминал тридцатые. Сидели поэты, писатели, ученые. У них на свободе остались книги, остались их труды, мысли. У них было что-то, что может существовать без них. Оно будет вечно. Как бы не издевались, как бы ни унижали, как бы не было больно, но потом ты будешь жить